С момента назначения президентом Гарвардского университета в 2001 году бывший министр финансов США Лоуренс Саммерс (Lawrence Summers) спровоцировал череду громких скандалов. Саммерс навлек на себя гнев афроамериканской общины, когда пренебрежительно отозвался о работе скандально известного профессора религии Корнела Уэста (Cornel West); в прошлом году он привел в ярость преподавателей и студентов, когда на экономической конференции в Массачусетсе поставил под сомнение врожденные способности женщин к точным наукам, вызвав национальный резонанс, едва не стоивший ему должности; минувшей осенью ушел Джек Мейер (Jack Meyer), глава Harvard Management Co., управляющей эндаументом университета, что вызвало возмущение части сообщества из-за многомиллионных зарплат некоторых менеджеров.

Однако на этом фоне контрастно выделяется дело профессора экономики Андрея Шлейфера (Andrei Shleifer), который в середине 1990-х руководил консультационной программой Гарварда в России, с треском провалившейся и покрывшей университет позором. В августе, после многолетних судебных тяжб, Гарвард, Шлейфер и другие фигуранты согласились выплатить не менее $31 млн для урегулирования иска, поданного правительством США. Гарвард обвинили в нарушении контракта, а Шлейфера и его коллегу Джонатана Хэя (Jonathan Hay) — в сговоре с целью обмана правительства США.

Шлейфер остается действующим преподавателем на хорошем счету. Коллеги объясняют это тем, что он является давним близким другом и соратником Саммерса.

Журналист-расследователь Дэвид МакКлинток (David McClintick), выпускник Гарварда, описывает роль Шлейфера в «Российском проекте» (Russia Project) и то, как дружба с Саммерсом защитила его от последствий этого фиаско внутри самого престижного академического учреждения Америки.

В свободное от работы время наставник вместе со своим протеже прогуливались по пляжу в Труро. Годами они вместе с семьями проводили лето на этом отрезке знаменитого массачусетского Кейп-Кода. Близкие лично и профессионально, два друга поверяли друг другу самые сокровенные семейные и финансовые тайны. Темой того дня был бывший Советский Союз.

— Тебе надо быть осторожнее, — предупредил наставник Лоуренс Саммерс своего протеже Андрея Шлейфера. — В России много коррупции.

Был конец августа 1996 года. Саммерсу, 42 года, занимавшему пост заместителя министра финансов США. Шлейферу, 35 лет, — восходящей звезде экономического факультета Гарварда, как и Саммерс пятнадцатью годами ранее, когда он впервые взял Шлейфера под свое крыло.

Предостережение Саммерса проистекало из их ключевых ролей в революции глобального масштаба — попытке вывести российскую экономику к перспективам капитализма западного образца. Саммерс, как второй человек в Минфине, был координтором проектов США по оказанию помощи России. Участие Шлейфера носило более частный характер. Часто летая в Москву, он руководил ключевыми элементами реформаторских усилий под знаменем прославленного Гарвардского института международного развития (Harvard Institute for International Development, HIID).

Работая по контракту с правительством США, HIID консультировал российские власти по вопросам приватизации экономики, создания рынков капитала, а также регулирующих их законов и институтов. Шлейфер формально подчинялся не Саммерсу, а Агентству США по международному развитию (State Department's Agency for International Development, USAID) при Госдепартаменте — авангарду американской программы иностранной помощи.

К предупреждению Саммерса подтолкнула не только служебная обеспокоенность, но и личная симпатия. Ему стало известно, что Шлейфер и его жена Нэнси Циммерман (Nancy Zimmerman), известный управляющий хедж-фондом, инвестируют в России. Хотя деталей он не знал, но понимал: как бы пара не нарушила многочисленные правила урегулирования конфликта интересов, запрещавшие американским советникам вкладывать средства в страны, которым они оказывали помощь.

Саммерс не ограничился предостережением одному Шлейферу.

— Может разразиться скандал, и тебя могут втянуть. Убедись, что у тебя всё чисто перед всеми. Когда-нибудь из Андрея могут захотеть сделать проблему. Мир — опасное место, предупредил Саммерс Циммерман.

Предостережения Саммерса оказались одновременно пророческими и безрезультатными. Даже когда Шлейфер и его жена пытались успокоить друга, они хитрили, чтобы вложиться в первую в России лицензированную компанию взаимных фондов. В течение восьми месяцев их российские сделки, вкупе с операциями близких соратников и родственников, взорвались скандалом, покрыв позором их самих, Гарвардский университет и правительство США. Министерство юстиции задействовало ФБР и прокуратуру Бостона для начала уголовного расследования, которое вскрыло факты мошенничества, отмывания денег, а также бесцеремонного расходования госсредств США на всё — от уроков тенниса до увеселительных поездок для сотрудников Гарварда, их жен, подруг и российских приятелей. В конечном счете это стало экстраординарной демонстрацией непомерного высокомерия «лучших и самых блестящих» по отношению к законам и правилам, которым люди из Гарварда обязаны были следовать.

«Гарвардская команда навредила себе, навредила Гарварду и навредила правительству США», — утверждает один из банкиров, часто посещавших Россию в ту эпоху.

Но главным образом они навредили России и её надеждам на создание устойчивой основы для стабильного капитализма западного типа, что признал и сам Саммерс, давая показания под присягой в 2002 году по иску правительства США. «Проект имел колоссальную ценность, — заявил Саммерс, к тому времени уже ставший президентом Гарварда. — Его прекращение нанесло ущерб российским экономическим реформам и американо-российским отношениям».

Перестроить Россию заново никогда не было легкой задачей, но Гарвард упустил исторический шанс. Провал реформирования правовой системы — одной из главных целей программы — оставил вакуум, который не заполнен до сих пор и мешает стране справляться с сегодняшними экономическими и финансовыми вызовами.

Гарвард энергично защищал свою работу в России, но в 2004 году после долгих судебных баталий судья Федерального окружного суда в Бостоне постановил, что университет нарушил контракт с правительством США, а Шлейфер и его коллега несут ответственность за сговор с целью обмана США. В августе прошлого года, спустя девять лет после той прогулки Саммерса и его протеже по пляжу в Труро, Гарвард, Шлейфер и его партнеры согласились выплатить правительству более $31 млн для урегулирования дела. Шлейферу и Циммерман пришлось заложить дом, чтобы обеспечить свою часть выплат.

Сегодняшние проблемы России, безусловно, не являются исключительно следствием гарвардских злоупотреблений или проступков Шлейфера. Вину есть с кем разделить. Трудно переоценить сложность преобразования экономической и правовой культуры, не говоря уже о вековых недугах, огромной, загадочной страны, некогда занимавшей одну шестую часть суши, включавшей 150 народностей и 11 часовых поясов. План Маршалла, для сравнения, был прост.

Саммерс не был президентом Гарварда, когда миссия Шлейфера в Москве шла ко дну. Но будучи профессором экономики в 1980-х, чиновником Всемирного банка и Минфина в 1990-х и президентом Гарварда с 2001 года, он обладал уникальной возможностью влиять на карьерный путь Шлейфера, формировать помощь США России и роль в ней Шлейфера и даже прикрывать его после того, как разразился скандал. Хотя Саммерс, будучи президентом, взял самоотвод от участия в решении этого вопроса внутри университета, он счел нужным отвести Джереми Ноулза (Jeremy Knowles), тогдашнего декана факультета искусств и наук, в сторонку и попросить его защитить Шлейфера.

Спустя месяцы после того, как Гарвард вынужден был выплатить крупнейшую компенсацию в своей истории, во многом из-за его проступков, Шлейфер остается в штате преподавателей. Никаких публичных мер против него принято не было, и на момент подписания номера в печать в конце декабря не было никаких признаков того, что таковые планируются.

Во всем обычно многословном университетском сообществе царит странное молчание по поводу всей этой истории. Обсуждения в основном велись приглушенными голосами в кабинетах деканов или в местных заведениях — вроде того, где один влиятельный гарвардский деятель выразил глубокую обеспокоенность в беседе с журналом: «То, как Ларри разбирается с делом Шлейфера, поднимает фундаментальные вопросы о том, как он управляет Гарвардом. Это чревато последствиями. Чреватей некуда».

Молчание начинает нарушаться благодаря усилиям таких уважаемых ученых, как бывший декан Гарвардского колледжа Гарри Льюис (Harry Lewis), завершающий книгу об университете, которую выпустит весной издательство Perseus Public Affairs. Льюис согласился показать рукопись журналу. В ней он утверждает: «Релятивизм, с которым Гарвард подошел к делу Шлейфера, подрывает моральный авторитет Гарварда в глазах студентов».

Выльется ли новые вопросы в очередной кризис, который поглотит Саммерса и университет, пока неясно. Но что несомненно — так это то, что история злоупотреблений Гарварда и его представителей, впервые изложенная во всей полноте, показывает, какой ущерб может быть нанесен, когда власть и ресурсы правительства США попадают в нечистоплотные руки.


Семена российских реформ были посеяны в конце 1980-х — когда Россия ещё была Советским Союзом, а Гарварда даже не было на горизонте. Семидесятилетний эксперимент СССР лежал в руинах. К 1989 году, когда в Германии пала Берлинская стена, Советский Союз и его экономика покатились под откос.

Настроенный на реформы Михаил Горбачев, последний генсек Компартии, пытался внедрить ограниченные экономические и политические изменения. Первые конкурентные выборы Съезда народных депутатов состоялись в марте 1989-го. В мае 1990 года популистский соперник Горбачева, независимый политик Борис Ельцин, был избран председателем Верховного Совета РСФСР. Месяцем позже Россия объявила о своей независимости от Советского Союза.

Тем летом Горбачев и Ельцин поручили двум экономистам разработать план «500 дней» по переводу СССР на рыночную экономику, основанную на частной собственности. Горбачев также запросил совета у Запада. В октябре 1990 года тогдашний председатель Нью-Йоркской фондовой биржи (New York Stock Exchange) Джон Фелан (John Phelan) возглавил группу американских юристов по ценным бумагам и ученых, отправившихся в Москву, чтобы начать объяснять Советам, как формировать рынки капитала. Встречу организовал русскоязычный юрисконсульт биржи Ричард Бернард (Richard Bernard), которому тогда было 40.

Соорганизатором встречи Бернарда выступил ведущий советский юрист Петр Баренбойм (Peter Barenboim). Вместе они создали Советско-американскую рабочую группу по законодательству о ценных бумагах (Soviet-American Securities Law Working Group, SASLAW), которая начала разрабатывать соответствующие законы для СССР.

15 октября 1990 года, через два дня после возвращения американцев в Нью-Йорк, Горбачеву вручили Нобелевскую премию мира. На следующий день под давлением кремлевских консерваторов Горбачев отозвал свою поддержку плана «500 дней». Но остановить волну перемен было уже невозможно. В декабре Ельцин, занимая руководящий пост в парламенте, протолкнул закон, впервые с революции 1917 года разрешавший ограниченное частное владение землей в России. В июне 1991-го Ельцина избрали президентом — первым всенародно избранным лидером России. Затем, в августе, после провалившегося путча, Горбачев ушел с поста генсека, распустил Центральный комитет и фактически уступил власть Ельцину.

Новый лидер рассматривал свою победу как окно возможностей, которое захлопнется, если не показать быстрых результатов. Трансформация экономики стала его главным приоритетом. В сентябре-октябре он поручил работу группе планировщиков во главе с молодым экономистом Егором Гайдаром, работавшей на подмосковной даче. Гайдар, выросший в московской интеллигентской среде, имел докторскую степень по экономике МГУ и давно был убежден, что Советскому Союзу необходимо преобразоваться в свободную рыночную экономику по западным образцам.

Группа Гайдара сформулировала набор принципов, которые, по их убеждению, должны были направлять реформы. Во-первых, все граждане России должны иметь право владеть частной собственностью. Во-вторых, владение собственностью, а также другие элементы свободной экономики, такие как торговля акциями и облигациями, должны регулироваться сводами законов.

1 ноября 1991 года Ельцин назначил Гайдара заместителем премьер-министра и министром экономики и финансов. Гайдар вызвал в Москву экономиста из Санкт-Петербурга Анатолия Чубайса, которому тогда было 36. Чубайс, в свою очередь, позвонил ещё более молодому питерскому экономисту, 29-летнему Дмитрию Васильеву. Сможет ли Васильев написать двухстраничную программу массовой приватизации всей собственности и активов в России? И сможет ли сделать это быстро? Васильев подготовил требуемый документ и срочно переправил меморандум в Москву.

Всего несколькими годами ранее Чубайс — высокий, рыжеватый, любивший быстрые автомобили — и Васильев — миниатюрный, политически подкованный интеллектуал в очках, напоминавший Вуди Аллена — строили планы приватизации советской экономики в составе группы молодых экономистов-диссидентов при университетах Ленинграда и Москвы. В последние дни Горбачева они консультировали правительство Ленинграда (вскоре вернувшего себе имя Санкт-Петербург) по экономическим реформам.

В Москве ноября 1991 года команду обуревал иной страх — страх катастрофических последствий провала. «Россия столкнулась с самым масштабным и сложным приватизационным процессом в истории человечества... и отсутствием какой-либо правовой базы для его развития», — напишет позже Гайдар в книге «Дни поражений и побед». Он окрестил свою группу «командой камикадзе».

У команды, впрочем, были некоторые образцы. Хотя и отвергнутый, план «500 дней» оставался в фокусе общественной дискуссии. И был пример Польши, экспериментировавшей с капитализмом с конца 1980-х.

Человек, руководивший польскими экономическими реформами, — Джеффри Сакс (Jeffrey Sachs), профессор экономики Гарвардского университета, 35-летний, по-мальчишески выглядевший обладатель взрывной энергии и нулевого терпения. Экономическое чудо-дитя, Сакс сдал общие экзамены на докторскую степень и был приглашен в элитное Гарвардское общество стипендиатов, ещё будучи студентом. Он получил постоянную должность на экономическом факультете в 29 лет.

Сакс начал консультировать польское движение «Солидарность» до того, как оно взяло власть в августе 1989-го. Он пригласил к сотрудничеству другого гарвардского экономиста, Дэвида Липтона (David Lipton). Липтон, бывший студент Сакса, провел 1980-е в Международном валютном фонде. 1 января 1990 года, следуя советам Сакса и Липтона, польское правительство применило то, что стало известно как «шоковая терапия» — стремительный перевод всей собственности и активов из государственных в частные руки. После первоначального дефицита и инфляции товары и услуги вскоре потекли в невиданных ранее разнообразии и объемах, а цены стабилизировались.

Хотя и завидуя успеху Польши, российские реформаторы понимали, что их задача будет куда сложнее. «Когда социализм рухнул в Польше, целое поколение людей ещё помнило, что такое рынки, рыночные институты и частная собственность, — писал Гайдар в книге «Государство и эволюция: Как отделить собственность от власти», вышедшей в 2003-м. — В России такого опыта не было. В 1991 году подавляющее большинство российских граждан никогда не видели нормального розничного магазина».

Тем не менее польский эксперимент получил мировую огласку, и Москва вскоре обратилась к Саксу, который начал официально консультировать россиян в конце 1991 года, одновременно с формальным распадом СССР. В ноябре Гайдар пригласил Сакса и Липтона работать с новой экономической командой.

Москва к тому времени была переполнена иностранцами, жаждавшими помочь России и встать у истоков великих социально-экономических перемен. Предприниматели, консультанты, юристы, банкиры и ученые на гранты фондов, а также охотники за быстрой наживой и мошенники со всего мира наводнили Россию в поисках доли. Атмосфера была заряжена возможностями и чревата опасностями. Финансовые операции в основном велись наличными — города утопали в наличке. Похищения людей были обычным делом, как и стрельба и даже взрывы. Организованная преступность усугубляла и без того мрачную картину.

Лидеры России испытывали почти апокалиптическое чувство важности момента. Они понимали, что для предотвращения хаоса необходимо быстро заложить фундамент капитализма, иначе страну ждёт возврат к авторитаризму под видом восстановления закона и порядка. Даже пока реформаторы Ельцина работали, они сталкивались с сильным противодействием бывших чиновников, протестовавших против скорости и цены перемен.

Сакс был не единственным гарвардским профессором в Москве летом и осенью 1991-го. Не менее четырех подразделений университета — Школа государственного управления им. Кеннеди (John F. Kennedy School of Government), Русский исследовательский центр (Russian Research Center), HIID и экономический факультет — имели своих представителей. Грэм Эллисон (Graham Allison), декан-основатель Школы Кеннеди, продвигал обновленную версию плана «500 дней» с его соавтором, либеральным экономистом Григорием Явлинским. Маршалл Голдман (Marshall Goldman), директор почтенного Русского центра Гарварда и частый гость в СССР на протяжении десятилетий, консультировавший по широкому кругу вопросов. Но Сакс, благодаря удачному опыту в Польше, вышел на первые роли среди всех других представителей. В Москве он столкнулся с еще одним гарвардским коллегой, Андреем Шлейфером. Шлейфера направил в Москву Всемирный банк, где Саммерс, в отпуске из Гарварда, служил главным экономистом. Шлейфер обладал явным преимуществом перед прочими западными экспертами: он был уроженцем России и свободно владел языком, родившись там в 1961 году. Его родители были инженерами — профессия, которую за них выбрало государство. Шлейфер с ранних лет проявлял амбициозность; на фотографии, где ему шесть лет, он одет в форму генерала Советской Армии. Когда друг перевелся в одну из лучших школ Москвы, Шлейфер приехал туда на велосипеде и не уходил, пока не убедил директора зачислить и его тоже.

Шлейферы покинули Россию в 1976 году с помощью Общества помощи еврейским иммигрантам (Hebrew Immigrant Aid Society) и переехали в Рочестер, штат Нью-Йорк. Андрей позже утверждал, что выучил английский в основном по популярному телешоу «Ангелы Чарли» (Charlie's Angels). Он преуспел в математике и поступил в Гарвардский колледж. На втором курсе он пришел к Саммерсу и указал на ошибки в статье молодого доцента. Саммерс, племянник двух нобелевских лауреатов по экономике, вскоре взял Шлейфера под крыло. Как и Сакс, Саммерс был одним из самых молодых экономистов, когда-либо получавших постоянную должность в Гарварде — они оба получили её в один год. Саммерс направил Шлейфера по схожему пути, и друзья сохранили тесные отношения после ухода Саммерса во Всемирный банк в 1991-м.

Между Саксом и Саммерсом, бывшими соперниками по альма-матер, взаимопонимания не было. Каждый из них обязан был быть лучше другого, а их присутствие на факультетских собраниях гарантировало оживленные дебаты с оттенком враждебности. Шлейфер обладал схожим характером, и когда самоуверенный выскочка столкнулся с Саксом в Москве, он не смог найти с ним общий язык.

Тем не менее Сакс представил Шлейфера в российском правительстве. Было решено, что Шлейфер будет работать с Чубайсом и Васильевым над приватизацией, пока Сакс консультирует Гайдара по макроэкономическим вопросам.

Гайдар назначил Чубайса главой нового правительственного агентства — Государственного комитета по управлению государственным имуществом, известного под аббревиатурой ГКИ. У комитета не было ни офиса, ни устава, лишь туманное поручение «приватизировать» экономику и двухстраничный план Васильева, рекомендовавший шоковую терапию по польскому образцу.

Грандиозная задача осложнялась тем, что часть экономики — никто не знал, какая именно — уже была приватизирована де-факто: в сумятице перестройки, горбачевской попытки середины 1980-х реструктурировать экономику для повышения эффективности коммунизма, ряду высокопоставленных госчиновников, директоров госпредприятий и совхозов было позволено тихо перевести общественные активы себе и своим семьям. Некоторые из этих передач граничили с «воровством и растратой», признавал Гайдар в «Государстве и эволюции», но поворачивать вспять было поздно, а реальная проблема, по его словам, «была в самой системе — полная неопределенность прав собственности, абсолютное отсутствие подотчетности». Это предстояло изменить с помощью новых правовых кодексов.

В конце 1991 года приватизации подлежали примерно 225 000 государственных компаний, разбросанных по всей России. Гайдар и Чубайс, консультируемые Шлейфером, решили, что приватизировать эти предприятия поодиночке нельзя. Это заняло бы «время до XXII века», по оценке Гайдара. Следовало придумать форму шоковой терапии, примененной в Польше — почти одновременную приватизацию.

Поэтому в 1992 году российское правительство начало выдавать ваучеры номиналом 10 000 рублей каждому из 148 миллионов граждан страны. Ваучеры были ликвидны — их можно было обменивать или использовать для покупки собственности. К концу 1992 года 46 000 малых предприятий из 225 000 перешли в частные руки. Чубайс, Васильев и Шлейфер успешно начали приватизацию, а Шлейфер завязал прочные личные отношения со своими российскими подопечными.

Помогая в разработке законов о ценных бумагах, Ричард Бернард (Richard Bernard), переехавший в Москву в 1992-м, слал письма тогдашнему госсекретарю США Лоуренсу Иглбергеру (Lawrence Eagleburger), призывая правительство США поддержать один из поворотных моментов истории — трансформацию российской экономики от коммунизма к капитализму. Хотя Бернард так и не получил ответа от Иглбергера, в Вашингтоне начались подвижки.

В октябре 1992 года, всего за несколько недель до проигрыша Биллу Клинтону на президентских выборах, президент Джордж Буш-старший подписал «Акт о свободе для России и новых евразийских демократий и поддержке открытого рынка» (Freedom for Russia and the Emerging Eurasian Democracies and Open-Market Support Act). Он разрешал выделение до $350 млн помощи России, предоставляемой и управляемой через USAID, чья группа уже работала в России неофициально по приглашению правительства.

Вскоре USAID, узнав, что Сакс и Шлейфер находятся в Москве, заключило контракт с Гарвардом на руководство и управление программой реформ. Агентство первоначально выделило $2,1 млн Гарварду, который должен был вести операции через свой Гарвардский институт международного развития — структуру с 30-летней историей, располагавшуюся на Элиот-стрит в Кембридже. При финансовой поддержке фондов, международных агентств помощи, банков развития и принимающих правительств, HIID осуществлял программы экономических реформ по всему миру, специализируясь на помощи странам, переходившим от государственных к рыночным экономическим системам. В Индонезии, например, HIID помог пересмотреть налоговую систему и либерализовать финансовые рынки. Он также действовал в Колумбии, Кении, Пакистане и Замбии.

Российский проект должен был стать самой крупной и важной программой HIID на тот день. Институт с 1980 года возглавлял профессор политической экономии Гарварда Дуайт Перкинс (Dwight Perkins), подчинявшийся непосредственно Альберту Карнесале (Albert Carnesale), проректору и второму лицу Гарварда. Поскольку Сакс консультировал Гайдара, проектом HIID должен был руководить Шлейфер, сохраняя профессорскую должность на экономическом факультете. Шлейферу поручалось нанимать персонал, определять бюджеты и приоритеты, а также создавать и курировать проект из Кембриджа и во время частых поездок в Россию.

Первой задачей Шлейфера был поиск человека, способного контролировать повседневную деятельность Российского проекта. На этот критический пост он выбрал Джонатана Хэя (Jonathan Hay), 30 лет, уроженца Айдахо, стипендиата Родса и свежеиспеченного выпускника Гарвардской школы права.

Свободно владея русским, Хэй перебрался в Москву в надежде приобщиться к процессу социальной трансформации. Блестящий и напряженный, с непослушными волосами, в массивных роговых очках и с неземным академическим видом, он поражал всех, с кем сталкивался. Практического опыта у Хэя почти не было, но вскоре с благословения Шлейфера он обустраивал московские операции Гарварда при ГКИ Чубайса в продуваемом сквозняками правительственном здании у Красной площади. «У нас не было ни отопления, ни ксерокса, ни факса, ни еды, — вспоминал позже Хэй в беседе с Дэвидом Хоффманом (David Hoffman) из Washington Post, автором книги «Олигархи: Богатство и власть в новой России» (The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia). — Когда я впервые пришел туда, я увидел одного Дмитрия Васильева и человек 30, сидящих в огромном зале, вот этого маленького человечка в больших очках, и все они собрались вокруг него в жаркой дискуссии, обсуждая вопросы приватизации».

USAID предоставило гарвардским сотрудникам широкую самостоятельность и свободу действий. HIID в значительной степени полагался на Шлейфера и Хэя, которые рассчитывали на успех проекта. Молодой юрист отличался высокой толерантностью к хаосу, что пригодилось в конце 1992 года. «Не парьтесь!» — так характеризовал подход Хэя к реформированию России юрист Баренбойм.

Банковская система страны едва функционировала. О банкоматах не слыхивали. По стране действовало несколько примитивных фондовых бирж, но торговля была хаотичной. Законы, правила или формальные процедуры ещё  даже не вступили в полную силу.

Между тем значительная часть российского парламента считала, что Ельцин движется слишком быстро. Осень 1993 года была отмечена беспорядками, когда президент и его противники боролись за власть. Когда соперники Ельцина в парламенте отказались покидать здание Верховного Совета, известное как Белый дом, президент отключил там телевидение, телефоны, свет и воду. В ход пошли танки, погибли десятки людей — и Ельцин победил, получив больше свободы для продолжения экономических реформ.

Однако в миле от Кремля люди, отвечавшие за Российский проект, начали работать спустя рукава. По контракту с правительством США Шлейфер, Хэй и их персонал были обязаны регулярно представлять письменные отчеты о проделанной работе, но они запаздывали. «Мы рассмотрели просроченные... отчеты и нашли их крайне бессодержательными», — сообщал в Вашингтон сотрудник USAID в Москве.

Одной из причин рассеянности Шлейфера и Хэя мог быть растущий интерес к собственным возможностям. Будучи советниками по фундаментальной реформе российской экономики, сотрудники HIID имели доступ к самым конфиденциальным деталям финансового будущего огромной страны. Однако их сдерживали строгие запреты на использование служебного положения для личной финансовой выгоды. Правительство США и Гарвард, а также контракт, подписанный Гарвардом и USAID в декабре 1992 года, запрещали всем участникам проекта, членам их семей и лицам, действовавшим от их имени, любые вложения в России и любое личное участие в российском бизнесе или финансовых операциях. Запрещены были даже сберегательные счета в российских банках.

«У нас был такой тест — как это будет выглядеть на первой полосе New York Times?» — показала под присягой Луиза Френч (Louisa French), HR-директор HIID. «У нас была девиз: Если тебе приходится спрашивать, ты уже слишком близок к черте».

Будучи руководителями проекта, Шлейфер и Хэй были обязаны не только сами соблюдать правила, но и следить за их исполнением персоналом. Но уже к декабрю 1993 года, менее чем через год после запуска Российского проекта, Альберто Нери (Alberto Neri), финансовый сотрудник HIID в Москве, направил четыре служебные записки заместителю директора института в Кембридже Розанне Куминс (Rosanne Kumins), предупреждая, что, по его мнению, Гарвард замешан в финансовых нарушениях и уклонении от налогов, а также потворствует распространению ложных данных, нарушениям в трудовых договорах и искажению отчетности о расходах — и всё для того, чтобы скрыть доходы российских сотрудников от налоговых органов.

«Я не понимаю, почему Гарвард должен брать на себя огромную ответственность за пособничество уклонению от налогов (что является уголовным преступлением в России — как и в США...)», — говорилось в одной из записок. Эти записки были приобщены к делу и цитировались правительством США в судебных документах.

Сегодня Куминс заявляет, что к тем запискам «отнеслись с беспокойством. Мы никогда не потворствовали уклонению от налогов. В результате мы изменили способ выплаты местным сотрудникам».

В июле 1994 года Шлейфер и Нэнси Циммерман начали инвестировать в России в прямом нарушении его контракта и ограничений, установленных USAID и Гарвардом.

Хотя она называла мужа «Босс», 31-летняя Циммерман сама была жестким финансовым гением. Она оставила высокооплачиваемую карьеру в Goldman, Sachs & Co. в Нью-Йорке, чтобы запустить хедж-фонд в Кембридже, Farallon Fixed Income Associates, в рамках совместного предприятия с Farallon Capital Management, известной группой фондов из Сан-Франциско. Циммерман зарабатывала на торговле облигациями значительно больше, чем Шлейфер преподаванием экономики: $1,06 млн против его $191 000 в 1994 году. Их совокупный доход обеспечивал комфортный образ жизни, включая просторный дом в богатом бостонском пригороде Ньютон.

В 1994 году Шлейфер и Циммерман при содействии и по совету Леонарда Блаватника (Leonard Blavatnik), нью-йоркского эмигранта из России и члена списка Forbes 400, вложили $200 000 в его инвестиционный механизм Renova-Invest, который инвестировал в группу российских корпораций, приватизируемых под руководством Шлейфера. Среди них были оператор связи «Ростелеком», нефтегазовый гигант «Газпром», алюминиевые заводы в Иркутске, Саянске и Братске, «Владимирский тракторный завод» и нефтедобытчик «Черногорнефть». В своем иске правительство США утверждало, что эти компании получали финансовую выгоду не только от консультаций Шлейфера по приватизации, но и от финансируемой USAID помощи, включая бесплатные юридические услуги. Когда Блаватник занимался слиянием нескольких алюминиевых компаний, в которые вложились Шлейфер и Циммерман, Хэй и другие финансируемые USAID юристы работали над документами по слиянию бесплатно для Блаватника и компаний. Согласно заявлению правительства США о «неоспоримых существенных фактах», поданному вместе с иском, Хэй знал о некоторых частных инвестициях Шлейфера и его жены, что являлось нарушением запретов на частные инвестиции в России.

Также летом и осенью 1994 года Шлейферы в партнерстве с Farallon Capital Management инвестировали в российские нефтяные акции. «Инвестиции в Россию на том этапе напоминали Дикий Запад, и мы до смерти боялись ввязываться», позже рассказал федеральному большому жюри партнер Farallon Дэвид Коэн. (David Cohen) (В итоге Farallon потерял деньги на этих вложениях в нефтяные акции).

Коэн, который вместе с Хэем был стипендиатом Родса в Оксфорде, сказал: «Вокруг творилось невероятное жульничество... Мы хотели получить максимум защиты... и считали, что Андрей может её обеспечить. Люди могли побояься навредить Андрею Шлейферу больше, чем Farallon... Его отношения с Чубайсом определенно были одним из факторов».

Шлейфер начал инвестиционный процесс 11 августа 1994 года, переведя $165 000 на банковский счет на Нормандских островах для покупки 30 000 акций российской нефтяной компании «Пурнефтегаз». К 4 ноября было проинвестировано в общей сложности более $4 млн: 90% — Farallon, 10% — Шлейфер и Циммерман. Шлейферы скрыли свои вложения, зарегистрировав акции на имя отца Циммерман, Говарда Циммермана (Howard Zimmerman), чикагского инвестора в недвижимость и скаковых лошадей, директора и акционера небольшого банка Central Illinois Bank.

Шлейфер предложил Хэю присоединиться к числу инвесторов вместе с его другом Коэном. Хэй вложил $66 000, но лишь после того, как поручил финансируемому USAID гарвардскому сотруднику в Москве изучить цены и торговую активность российских нефтяных акций. Луис О'Нил (Louis O'Neill), первокурсник Гарвардской школы права, работавший летом в Москве, обнаружил, что получить такую информацию — смесь данных о ценах и ликвидности на малопрозрачном рынке — сложнее, чем на западных рынках ценных бумаг. Свободно владея русским, О'Нил выдавал себя за «российского представителя иностранного инвестора, стремящегося выйти на российский рынок ценных бумаг», как он заявил в письменных показаниях под присягой.

«Я помню, как [Хэй] велел мне смотреть на нефть и газ, потому что они были первоочередными объектами приватизации. Добудь мне данные о том, что происходит на рынке. [Нефть и газ] были бы самыми ценными активами в экономике, так что, конечно, они были бы самыми желанными», показал О'Нил.

После покупки акций Хэй обратился к Юлии Загачиной (Julia Zagachin), 26 лет, родившейся в России и переехавшей в США в 11-летнем возрасте. Окончив Университет Джорджа Вашингтона (George Washington University) по специальности «международная политика», Загачина устроилась на работу в Deloitte & Touche. Она станет одной из первых сотрудниц, нанятых Джонатаном Хэем в HIID. В 1994 году Хэй назначил её руководить другим проектом, финансируемым USAID — Депозитарно-клиринговой компанией (Depository Clearing Co.), которая должна была стать центральным клиринговым центром России по операциям с ценными бумагами. После покупки акций Шлейфером и Farallon Хэй поручил Загачиной проследить за надлежащей регистрацией ценных бумаг, поскольку их владельцем, по его словам, был «старый оксфордский друг» (Дэвид Коэн из Farallon), которому следовало обеспечить «наилучшее обслуживание».

Менее чем через год, продолжая держать нефтяные акции, Шлейфер написал служебную записку российским чиновникам, выступая за включение нефтяных акций в программу распределения энергетических активов России среди богатых предпринимателей в обмен на кредиты правительству.

Ирония судьбы налицо — Россия, где секретность и коррупция были вездесущи, взирала на США и Гарвард как на маяки честности и прозрачности в финансовых вопросах. Гайдар, в то время экономический советник Ельцина и бывший вице-премьер (он покинул правительство во второй раз в начале 1994 года), даже ссылался на Томаса Джефферсона (Thomas Jefferson) и Декларацию независимости (Declaration of Independence) как на вдохновляющий пример открытой и свободной экономической системы, «подходящей для России». Гайдар писал эти слова летом 1994 года — как раз в то самое время, когда некоторые представители Америки, на словах разделяя эти принципы, судя по всему, использовали инсайдерские связи для личного обогащения на инвестициях в России.

Тем временем Джеффри Сакс проводил всё меньше времени в России и больше в Кембридже, где ему предстояло в конечном счете стать директором HIID. Его назначение не сулило Шлейферу ничего хорошего: тот опасался, что Сакс посягнет на «Российский проект», и приказал Хэю вообще не разговаривать с Саксом. Шлейферу не стоило беспокоиться. Сакс ничего не знал об инвестициях Шлейфера. Однако он действительно предостерегал Шлейфера насчет коррупции в России, советуя тщательно проверять российских сотрудников института.
 
Шлейфер и его жена порой проявляли удивительную неосторожность в разговорах о своих делах. В октябре 1994 года на коктейльной вечеринке в доме Дейла Йоргенсона (Dale Jorgenson), тогдашнего заведующего кафедрой экономики Гарварда, Шлейфер и Циммерман непринужденно болтали о своих российских инвестициях. Встреча изобиловала звездами экономической науки. В 1971 году Йоргенсон получил медаль Джона Бейтса Кларка (John Bates Clark Medal), которую Американская экономическая ассоциация присуждает раз в два года ученому моложе 40 лет за наибольший вклад в экономическую науку. Присутствовал и другой видный обладатель медали Кларка, гарвардский экономист Мартин Фельдштейн (Martin Feldstein), возглавлявший Совет экономических консультантов при Белом доме (White House Council of Economic Advisers) при Рональде Рейгане (Ronald Reagan). Фельдштейна заинтриговали рассказы об инвестициях Шлейферов, и позже он позвонил Андрею за контактами Блаватника. В итоге он решил не вкладывать средства в Россию.

К тому времени хаос сделал очевидным для российского правительства и его советников необходимость более строгой организации и упорядоченности в гарвардском проекте. В ноябре 1994 года Ельцин издал указ о создании централизованного органа, ответственного за развитие российского рынка ценных бумаг. Официально названная Федеральной комиссией по ценным бумагам и фондовому рынку России, она в обиходе именовалась Российской комиссией по ценным бумагам и биржам (ФКЦБ). Это было уместно: американская SEC служила не только образцом, но и оказывала техническую помощь, финансируемую USAID. Руководить ФКЦБ поручили Чубайсу и Васильеву, запустившим приватизацию тремя годами ранее и готовым к новому вызову. Пристально следили за агентством Альберт Сокин, жёсткий юрист из команды питерских реформаторов, и Руслан Орехов, главный юрисконсульт Ельцина, в чьи обязанности входила реформа правовой системы.

Через HIID агентство USAID финансировало Ресурсный секретариат — аналитический центр, созданный в конце 1994 года для координации помощи, поступавшей в новую российскую комиссию по ценным бумагам на создание фондовых бирж, брокерско-дилерских сетей и, что самое фундаментальное, сводов законов — о ценных бумагах, корпоративного, налогового, о банкротстве, — регулирующих обширную новую экономическую активность, запущенную приватизацией. Разработка законодательства базировалась в структуре под названием Проект правовой реформы, позже создавшей Московский экономико-правовой институт (МЭПИ), укомплектованный российскими юристами под руководством американцев.

Для управления Ресурсным секретариатом Шлейфер и Хэй обратились к Ричарду Бернарду (Richard Bernard), который активно работал в Москве как партнер нью-йоркской юрфирмы Milbank, Tweed, Hadley & McCloy с 1990 года, а с 1992-го проживал там постоянно. Шлейфер предложил Бернарду должность исполнительного директора с двухлетним контрактом. Бернард приступил к обязанностям 1 января 1995 года и сразу нанял заместителя — Холли Нильсен (Holly Nielsen), русскоговорящего партнера хьюстонской юрфирмы Baker & Botts, базировавшуюся в Москве.

ФКЦБ разместилась на девятом этаже высотного офисного здания советской эпохи на Ленинском проспекте. У Васильева там был кабинет, но большую часть времени он проводил в другом, рядом с Бернардом и Нильсен в Ресурсном секретариате на Газетном переулке, близ Кремля. Хэй числился сотрудником Проекта правовых реформ (Legal Reform Project), чьи офисы располагались на улице Гашека.

Первые месяцы в Ресурсном секретариате у Бернарда и Нильсен были лихорадочными. Поначалу условия были примитивными — мало столов, отсутствие техники. Хэй, Васильев и Сокин отчаянно нуждались в знаниях и опыте. Бернард и Нильсен помогали им, как могли, одновременно управляя множеством людей, направлений деятельности и подрядчиков, включая Arthur Andersen, Price Waterhouse и KPMG, консультировавших правительство по различным функциям рынка ценных бумаг. Ресурсный секретариат также работал с растущим сообществом иностранных финансовых институтов, таких как Chase Manhattan Bank и Credit Suisse First Boston, стремившихся закрепиться на многообещающем новом рынке.

Координировать всю эту деятельность было непросто. Высшее руководство Ресурсного секретариата и ФКЦБ, несмотря на общие цели, состояло из людей с разными характерами.

Васильев, Сокин и Хэй проработали вместе два года и сблизились. Васильев, отказавшийся дать интервью для этой статьи, был невысоким, словоохотливым интеллектуалом, любившим политические интриги. Он был «знающим, преданным делу и не слишком зрелым», как позже скажет Ларри Саммерс (Larry Summers). Сокина, грубого, тучного, вечно курящего ловеласа, один американский юрист окрестил «свиньей в полиэстеровом костюме». И был Хэй — академик с гиперактивным мозгом, пронзительным взглядом, ограниченным деловым опытом и вечным отсутствием времени на стрижку. Эти трое были, по выражению Бернарда, не разлей вода, проводя вместе бесчисленные часы днем и ночью и порой ведя себя как студенты-братья. «Нужен ты, как пню муде», любил подшучивать Сокин по-русски над Хэем, которому это выражение казалось бесконечно забавным.

Они также признавали сильные стороны друг друга: Васильев и более политически искушенный Сокин имели выход на Чубайса и Орехова, а через них — на Ельцина. Хэй был их прямым каналом к миллионам долларов правительства США, выделенных Актом о свободе 1992 года на российские реформы.

Отношения этой троицы с Бернардом оказались проблемными. После 16 лет консультирования Нью-Йоркской фондовой биржи и пяти лет работы над российским законодательством о ценных бумагах он был «одним из лучших ресурсов, когда-либо бывших у России, блестящим юристом», говорит Брюс Лоуренс (Bruce Lawrence), тогда один из топ-менеджеров Credit Suisse First Boston в Москве. Хэй, выпустившийся из юршколы менее трех лет назад, был крайне неопытен, но при этом являлся формальным начальником Бернарда и искал способы утвердить свой авторитет. Бернард старался быть дипломатичным, всегда готовый улыбнуться и отшутиться, по крайней мере в лицо Хэю. За глаза он называл Хэя и Шлейфера «детьми из Гарварда».

Хэй обрусел: он был не только ближайшим советником Васильева, но и вместе с ним и Сокиным общался, выпивал и отдыхал. Хэй «хотел быть похороненным в Кремлевской стене», заметил Бернард в своих показаниях.

«Джонатан был моим боссом, по крайней мере в иерархии HIID. [Но] я значительно превосходил его по существенным знаниям в нашем деле — был гораздо опытнее в бизнесе, управлении, лидерстве. Джонатану было трудно с этим смириться», вспоминал Бернард.

С Васильевым у Бернарда отношения складывались легче: тот ценил его знание рынков. Бернард, со своей стороны, ценил понимание Васильевым российской политической кухни, по которой приходилось лавировать на пути к желаемым реформам. Наставничество Бернарда помогло Васильеву утвердиться в роли главы ФКЦБ, что ему было необходимо в критической политической борьбе — войне с Центральным банком России за контроль над торговлей ценными бумагами.

На одном уровне это был политический спор: должна ли российская индустрия ценных бумаг развиваться по американскому образцу, где главными игроками на рынке являются брокеры-дилеры и инвестиционные банкиры, или по германскому образцу, где доминируют коммерческие банки? Васильев и ФКЦБ под влиянием американских советников склонялись к первому подходу, тогда как ЦБ, особенно зампред Андрей Козлов, предпочитал второй. Глубокая личная неприязнь между Васильевым и Козловым подогревала конфликт. ФКЦБ нападала на банк за сокрытие информации о торгах и ограничение участия в рынке госбумаг. Козлов заявил Wall Street Journal в сентябре 1995 года: «Господин Васильев хочет контролировать всех и вся на рынке, и он зол, потому что не может делать это полностью на рынке госбумаг».

Тем временем Бернард обнаружил нарушения в Российском проекте. Ему донесли, что российские сотрудники создали фиктивные рабочие места для своих родственников и друзей в Московском экономико-правовом институте, и что работники использовали оплаченные USAID автомобили с водителями для исполнения личных поручений. Например, одна из ведущих помощниц Хэя ежедневно пропадала на три-четыре часа посреди дня, чтобы поиграть в теннис, и возили её водители Московского экономико-правового института. Сокин тоже использовал служебный транспорт для разъездов со своими подругами. Хэй нанял одну из его пассий для съёмки короткого документального фильма о первичном размещении акций кондитерской фабрики «Красный Октябрь» — первом IPO в истории России. Бернард также узнал, что подрядчик ФКЦБ платил журналистам московских газет за благоприятные статьи о комиссии.

Бернард изложил свои опасения Хэю за чашкой кофе в Starlite Diner, только что открывшемся американском заведении с бургерами и коктейлями неподалеку от Садового кольца. Он сказал Хэю, что Сокин коррумпирован. Хэй высмеял опасения Бернарда, предупредив, что тот «не в теме».

Впоследствии Хэй начал урезать полномочия Бернарда. Васильев сказал своему пресс-атташе Андреа Рутерфорд (Andrea Rutherford), что Бернард «слишком западный и негибкий».

Летом 1995 года, всего через несколько месяцев после назначения, в результате маневра, организованного Хэем, Бернарда вызвал к себе главный юрисконсульт Ельцина Орехов и сообщил, что его не оставят в должности. Обоснование: русский будет пользоваться большим доверием. Шлейфер закрепил увольнение Бернарда по телефону, нарушив свое обещание о как минимум двухлетнем сроке пребывания в должности.

Бернард, вернувшийся в США на пост исполнительного вице-президента и главного юрисконсульта NYSE, был сменен 1 января 1996 года Дмитрием Субботиным, молодым специалистом с оксфордским образованием. Субботин, хотя и способный, умный и трудолюбивый, был неопытен и позже признал, что не обладал достаточной квалификацией, чтобы заменить Бернарда.

В 1995 году Шлейфер опубликовал книгу «Приватизация России» (Privatizing Russia), в которой он и его соавторы — Максим Бойко (Maxim Boycko), российский реформатор и гендиректор Российского центра приватизации, и Роберт Вишни (Robert Vishny), профессор финансов Чикагского университета, приписывали себе заслуги в успехе экономической реформы на тот момент. Саммерс дал рекламный отзыв на книгу, отметив, что «авторы хорошо вели дела в России».

Однако проблемы в российской программе Гарварда нарастали. Число фиктивных должностей росло: некоторых подружек Сокина поставили на довольствие, а самому Сокину значительно повысили зарплату и жилищное пособие за счет USAID, причем средства переводились на иностранный банковский счет, чтобы он мог избежать российских налогов. «[Сокин] на самом деле сидит на двух стульях, — предупреждала Шлейфера в служебной записке замдиректора HIID Куминс. — Не могу представить, что вы с этим что-то сделаете, но я считаю, что это неправильно со всех сторон и не свидетельствует о чьей-либо добросовестности». Шлейфер проигнорировал предупреждение.

Вскоре гарвардской команде предстояло впутаться в гораздо более серьезные неприятности.

Летом 1995 года Ельцин постановил, что ФКЦБ начнет лицензировать и регистрировать паевые инвестиционные фонды (ПИФы), чтобы привлечь, по оценкам, $40 млрд «матрасных денег», хранившихся у россиян. Встревоженный успехами коммунистов на парламентских выборах, Ельцин сделал безопасные инвестиции главной темой своей кампании в преддверии президентских выборов 1996 года. Он приказал Сокину и Васильеву считать запуск ПИФов наивысшим приоритетом ФКЦБ.

В ожидании этого указа несколько глобальных фирм по ценным бумагам и инвестиционно-банковских структур — среди них Credit Suisse First Boston, Robert Fleming & Co., Franklin Templeton Investments и Pioneer Group — направили в Москву людей и ресурсы. Будучи главным советником от Гарварда при ФКЦБ, Хэй стремился наладить отношения с потенциальными операторами ПИФов. Представителем Fleming в Москве была Элизабет Хеберт (Elizabeth Hebert), высокая уроженка Огайо с густыми тёмными волосами. Она имела степени магистра делового администрирования и международных отношений Колумбийского университета. Свободно владея русским, она мечтала основать собственную компанию для запуска фондов, специализирующихся на российских ценных бумагах. Хэй поощрял Хеберт и обещал ей помочь. Вскоре они стали близкими друзьями.

15 ноября 1995 года Шлейфер и Циммерман устроили у себя дома в Ньютоне званый ужин в честь одного из ведущих экономических советников Ельцина, Александра Лившица. Хэй и Хеберт прилетели на это мероприятие, где присутствовали многие гарвардские коллеги Шлейфера. Среди гостей были Фельдштейн с женой Кейт, а также бостонский филантроп Питер Олдрич (Peter Aldrich), которому тогда был 51 год, основатель и руководитель AEW Capital Management, одной из старейших и крупнейших консультационных фирм по инвестициям в недвижимость в США. Выпускник Гарвардского колледжа и Гарвардской школы бизнеса, Олдрич десятилетиями активно участвовал в университетской жизни, жертвуя крупные суммы и считая друзьями Фельдштейнов, Шлейфера с Циммерман и другие профессорские семьи. Интерес Олдрича к бизнесу имел сильную интеллектуальную составляющую. Он регулярно собирал гарвардских профессоров для обсуждения экономических и политических идей с инвестиционными директорами эндаументов и пенсионных фондов. Особенно его интересовала Россия. Начиная с начала 1990-х Олдрич и его компания сделали несколько инвестиций в России и соседних странах, превратив, к примеру, многоквартирный дом в Петербурге в современное офисное здание, а московский склад — в фитнес-клуб Gold's Gym.

К концу вечера Шлейфер, Циммерман и Хэй уговорили Олдрича встретиться на следующий день с Хеберт, чтобы узнать о её планах по созданию компании взаимных фондов.

Олдрич принял Хеберт в качестве одолжения друзьям. Несмотря на интерес к России, он остался не под впечатлением и позже едва помнил эту встречу. «Часто ли вы помните, как прихлопнули муху?» — сказал он, когда его прижали к стенке на даче показаний под присягой по иску правительства США. Однако, будучи неизменно вежливым брамином-патрицием, Олдрич не отверг Хеберт, и она вернулась в Москву с оптимизмом, что он, возможно, инвестирует в её предприятие.

Для запуска своей компании Хеберт знала, что ей понадобится серьёзная экспертиза. Она обратилась к Юлии Загачиной (Julia Zagachin), уроженке России, получившей образование в США специалистке по клирингу и расчетам, которая помогла Хэю обеспечить надлежащую регистрацию нефтяных акций в 1994 году. Взвинченная и напряженная, Загачина была вынуждена уйти с поста главы ДКК, получив, как и Бернард, объяснение, что нужен русский. Загачина парировала, что настоящая причина в том, что она «молодая, женщина, американка и еврейка». За коктейлями в День благодарения в гостинице «Славянская» она и Хеберт договорились работать вместе. Загачина отказалась дать интервью для этой статьи.

Тем временем Хэй продолжал способствовать развитию отношений между Хеберт и реформаторами из круга Ельцина. На Рождество уроженец Айдахо устроил недельную вечеринку в своем родном штате, куда пригласил Хеберт, Васильева с женой Татьяной и Сокина с одной из его подружек. Празднества, включавшие катание на снегоходах и лесные прогулки, оплачивались из средств USAID. Хеберт использовала этот момент, чтобы обсудить свои планы по ПИФам с Сокиным и Васильевым.

Несколько дней спустя Хэй и Хеберт вылетели на восток, чтобы встретить Новый год в доме Шлейфера и Циммерман в Ньютоне. Хеберт продолжала обсуждать свои планы, развивая идеи во время прогулки по Гарвардской площади с Шлейфером 1 января. Затем она полетела в Нью-Йорк и представила свой фонд ряду потенциальных спонсоров.

К началу 1996 года зарождающийся роман Хэя и Хеберт стал горячей темой сплетен как среди экспатов Москвы, так и среди их российских коллег, многие из которых дивились притяжению противоположностей. Хеберт была из тех людей, кто приходит на встречу минута в минуту, в строгом костюме, с кожаной папкой, полной аккуратных записей. Хэй же врывался с опозданием, волосы развеваются, одежда всклокочена, без ручки.

Отношения Хэя и Хеберт стирали грань между личным и профессиональным. Он позволял ей пользоваться своим оплаченным USAID автомобилем с водителем и вложил $20 000 в Fleming Russia Securities Fund, которым она управляла. Сблизившись с Васильевым и Сокиным, Хеберт дала понять московскому деловому сообществу, что у нее тесные отношения с людьми, которые будут регистрировать и регулировать её российский ПИФ.

В январе 1996 года Шлейфер и Циммерман начали расширять свою сомнительную деятельность. Согласно иску правительства США, Циммерман учредила российскую компанию «Новый мир» (New World Capital). Циммерман обратилась в Central Illinois Bank для организации кредита в $5 млн для «Нового мира». Кредит был обеспечен депозитным сертификатом, купленным у банка, утверждало правительство США. Циммерман вложила деньги в российские государственные долговые инструменты (ГКО). Правительство США заявило, что прибыль от инвестиций в ГКО направлялась в банк в качестве погашения кредита, что позволяло избегать российских налогов, которые пришлось бы платить, если бы средства декларировались как прибыль. Затем деньги переправлялись в компанию Циммерман в Кембридж.

В феврале Циммерман прилетела в Москву, чтобы обсудить с Хеберт инвестиции в её компанию взаимных фондов — вложение, запрещенное правилами США и Гарварда по конфликту интересов, распространявшимися и на членов семей сотрудников. Хеберт со своей новой партнершей Загачиной провели полноценную презентацию для Хэя, Сокина и Циммерман. Хеберт утверждала, что её поддерживают видные россияне, включая бывшего министра финансов, видного депутата Бориса Федорова и виолончелиста Мстислава Ростроповича. Она сказала, что ей необходимо привлечь более $1 млн. Циммерман предварительно согласилась вложить $200 000 и взять на себя инициативу в сборе остальной суммы.

Указ Ельцина, устанавливавший правила для индустрии взаимных фондов, требовал, чтобы каждая такая компания обеспечивала строгий контроль: регистрацию акций и акционеров, хранение ценных бумаг, ведение финансовой отчетности и соблюдение нормативных требований. Недостаточно было организовать такой контроль внутри самой управляющей компании. Указ предписывал передать эти функции на аутсорсинг. В конце февраля 1996 года Хеберт связалась с Forum Financial Group, компанией из Портленда, штат Мэн, специализировавшейся на таких услугах и уже работавшей с паевыми фондами в Польше. Гендиректор Forum Джон Кеффер прилетел в Москву, встретился с Хэем, Васильевым, Хеберт и Загачиной и разработал план, как его компания станет стратегическим партнером Хеберт. Пожалуй, это было единственное, в чем Кеффер и остальные впоследствии согласятся.

С самого начала Гарвардский проект не предоставлял USAID полной и своевременной отчетности. К марту 1996 года эти упущения привлекли внимание Комитета по международным отношениям Палаты представителей, который поручил Главному контрольно-финансовому управлению США (U.S. Government Accountability Office, GAO) провести аудит программы.

Шлейфер и Хэй немедленно поручили юристу координировать ответ Гарварда на аудит: им стал вашингтонский адвокат Майкл Батлер (Michael Butler), которого они использовали как «кризис-менеджера» в последние месяцы и который стал известен в кругах HIID как «Решала» (Mr. Fix-it).

В начале апреля, когда аудит только начинался, Хэй, Хеберт и Загачина вылетели в Бостон. Хеберт развивала отношения с Питером Олдричем и назначила встречу с ним и двумя его помощниками. Олдрич был настроен более благосклонно, чем в ноябре. Одна встреча превратилась в шесть за два дня.

Хеберт сообщила группе, что ожидает получить одну из первых, если не самую первую, регистрацию для управления ПИФом в России. «Я в начале очереди», заявила она, отметив, что рассчитывает на финансовую поддержку со стороны Циммерман и Farallon Fixed Income Associates, а также Farallon Capital Management в Сан-Франциско.

«Бет сказала, что у нее доверительные отношения с российской SEC», вспоминал позже Олдрич.

На второй день Хэй выступил перед группой AEW, объясняя, насколько сильно глава ФКЦБ Васильев поддерживает проект Хеберт и насколько важным считает Ельцин запуск ПИФов для своего переизбрания.

Хотя план Хеберт понравился людям Олдрича, Хэй вызвал у них колебания. «Джонатан показался мне человеком с сильным академическим уклоном.  Я был несколько озадачен тем, что Питер Олдрич его нам представил. У Джонатана, откровенно говоря, не чувствовалось деловой хватки», сказал позже помощник Джеффри Хаммер (Jeffrey Hammer).

Тем не менее было очевидно, что Хэй имеет влияние на российских чиновников, которые будут выдавать первую регистрацию ПИФа, и что он полон решимости помочь Хеберт и Загачиной привлечь деньги. Он заверил Олдрича, что в его действиях нет конфликта между общественными обязанностями и личными финансовыми интересами.

В конце второго дня встреч Хэй, Хеберт и Загачина вернулись в отель Charles у Гарвардской площади, где HIID размещал гостей. Теперь, когда предприятие по запуску ПИФа, судя по всему, должно было состояться, Хэй сказал Загачиной, что ей придется решить, работать ли на HIID или на Хеберт.

«Тебе нужно выбрать тот или иной стул, на котором ты хочешь сидеть. У них разные интересы», сказал Хэй Загачиной возле отеля. Загачина выбрала Хеберт, но уволилась из HIID лишь четыре недели спустя.

Хотя Хеберт обратилась к Олдричу за разовой инвестицией, её бизнес развился в две компании — управляющую компанию ПИФами под названием «Паллада Эссет Менеджмент» и отдельную структуру для предоставления услуг по сопровождению сделок. Хэй, Хеберт и Загачина, а также Циммерман считали, что на обоих направлениях можно заработать.

Циммерман, как потенциальный ведущий инвестор, попросила основателя и старшего партнера Farallon Capital Тома Стейера (Tom Steyer) вложиться в управляющую компанию. Она также попросила Хэя и Хеберт отправить Стейеру по факсу меморандум о компании, известной как «специализированный депозитарий» (specialized depository).

«Наше преимущество в том, что регулятор хочет, чтобы мы были первыми... — говорилось в меморандуме от 16 мая. Наш проект будет создан при активном участии российской юридической команды, которой [ФКЦБ] поручила разработку первоначальных правил для паевых фондов». В меморандуме подчеркивалось, что российской командой юристов руководит сам Хэй. Тот же меморандум был послан по факсу Циммерман и Шлейферу. До президентских выборов в России оставалось два месяца, и администрация Ельцина оказывала сильное давление на Сокина и Васильева, требуя реализовать прошлогодний указ о регулируемых ПИФах.

«Вы провалились!» — заявил Васильеву премьер-министр Виктор Черномырдин. Если ПИФы не зарегистрируют в ближайшее время, говорил Сокин, Васильев может оказаться в тюрьме. Глава ФКЦБ был «невероятно нервным», по словам одного помощника, и «фактически в истерике», по словам другого.

Сокин и Васильев, в свою очередь, набросились на Хэя, Хеберт и Загачину за медлительность. «Если мы не запустим эту штуку, я окажусь в тюрьме», говорила коллегам Загачина. Позже она объяснит, что российские чиновники ясно дали ей понять, что провал будет иметь «очень серьезные последствия».

Ранее в мае ФКЦБ выделила Forum Financial Group $2,5 млн из средств Всемирного банка на помощь в создании структуры, которая получит название «Первый российский специализированный депозитарий» (ПРСД). Гендиректор Forum Кеффер (Keffer) был рад получить $2,5 млн, но его удивили две неприятные новости. Во-первых, Forum мог владеть максимум 49% ПРСД — ФКЦБ хотела, чтобы мажоритарными владельцами были россияне. Во-вторых, ФКЦБ желала, чтобы ПРСД управлял не реальный россиянин, а уроженка России, получившая американское воспитание Загачина. Практичный Кеффер и экспансивная Загачина столкнулись по вопросу структуры компании. К лету враждебность между ними переросла в открытую вражду.

Хэй, подталкиваемый Хеберт, требовал, чтобы Кеффер согласился на контроль Загачиной над депозитарием.

Тем временем правительственный аудит HIID продолжался, и в переписке GAO протестовало, что институт утаивает информацию. Вашингтонский адвокат Батлер, отправившийся в Москву курировать аудит для HIID, порой говорил со Шлейфером в Кембридже по два раза в день. Шлейфер и Циммерман были обеспокоены проектами «Паллада» и ПРСД. Циммерман узнала, что Стейер из Farallon относится к инвестициям прохладно. А Шлейфер нервничал по поводу возможного конфликта интересов, связанного с участием его жены.

«Суть в том, что у нас сохраняются серьезные опасения», сообщил Шлейфер Хэю 9 июня в факсе с пометкой «строго конфиденциально».

Шлейферы встретились с Олдричем в офисе Циммерман два дня спустя, чтобы обсудить инвестиции в «Палладу» Хеберт. Шлейфер, пришедший с опозданием, выглядел «очень неловко» и сказал, что «на самом деле ему не следует высказывать мнения по этому вопросу», вспоминал позже Олдрич на даче показаний. Циммерман была раздражена.

«Что мне делать — строить «китайскую стену» между мной и мужем через нашу спальню?» — возмущалась она недавно перед молодым помощником.

Секреты спальни Шлейфера-Циммерман в Ньютоне не были пустяком. Нередко Циммерман, признанный эксперт по глобальным рынкам ценных бумаг с фиксированным доходом, получала поздние ночные звонки от высокопоставленных чиновников Минфина, искавших её совета, включая Саммерса, теперь замминистра, и Дэвида Липтона, старого коллегу Сакса по России, ставшего помощником министра финансов по международным делам. «Наш маленький мирок», называл Саммерс этот тесный круг правительственных чиновников и представителей частного сектора, постоянно находившихся на связи. И не было ничего необычного в том, что Шлейферу в тот же час звонили Хэй и другие из Москвы, где было раннее утро, чтобы обсудить самые деликатные аспекты помощи России, а также личные инвестиции.

Однако, помимо разочарования от дел с Россией, у Шлейфера и Циммерман была и другая тема для разговора с Олдричем: образование их четырехлетнего сына. Пара посетила школу Shady Hill, элитную частную начальную школу в Кембридже. Они были «в огромном восторге» и «отчаянно хотели», чтобы их сына приняли, вспоминал позже Олдрич, но с ужасом узнали, что «мест очень мало». Не мог бы Олдрич использовать свои связи, чтобы помочь? Он обещал попытаться.

Встреча Циммерман с Олдричем прошла успешно: помощник Олдрича согласился в принципе, что AEW инвестирует $50 000 в управляющую компанию Хеберт в счет будущей суммы как минимум в $200 000. Он подготовил проект меморандума о сделке, в котором говорилось, что его фирма инвестирует при условии, что «Нэнси Циммерман и Андрею Шлейферу будет предложено участвовать на льготных условиях, причем приглашение будет координироваться через AEW в Бостоне».

Хеберт, уверенная, что ФКЦБ вскоре зарегистрирует ее компанию раньше более квалифицированных конкурентов вроде CSFB и Pioneer Group, уволилась из Fleming в конце июня.

Тем временем Хэй и его отец, доктор Роберт Хэй, решили вложить часть своих денег в России. Из Айдахо старший Хэй перевел $150 000, включая $50 000 личных средств Джонатана, в ГКО. Инвестиции Хэи осуществили через «Новый мир». Джонатан позаботился о том, чтобы проинформировать Шлейфера об этой новой инвестиции.

Ставки Гарварда в России возвросли после переизбрания Бориса Ельцина 3 июля. Гарвардский проект привлекал внимание высших чиновников обоих правительств. Вице-президент США Альберт Гор (Al Gore) и российский премьер-министр Виктор Черномырдин провели в середине июля в Москве саммит по экономической реформе, на котором присутствовали Саммерс и Шлейфер. Гор и Черномырдин решили запустить Форум по рынкам капитала, который дважды в год собирал бы экспертов из обеих стран для содействия развитию российских рынков ценных бумаг и индустрии финансовых услуг. Первую делегацию США должны были возглавить министр финансов Роберт Рубин (Robert Rubin) и председатель SEC Артур Левитт (Arthur Levitt Jr), которым предстояло отобрать практиков индустрии для консультирования российских коллег по таким вопросам, как правоприменение и прозрачность.

Хотя российское правительство установило крайний срок 2 сентября для обеспечения финансирования «Первого российского специализированного депозитария», конфликт между Кеффером и Загачиной делал эту дату нереальной. Кеффер, ведший ежедневные записи, характеризовал Загачину так: «подрывающая, бесполезная, недоверчивая, некомпетентная, саботажница процесса». Загачина говорила о Кеффере столь же нелестно.

Хэй и Васильев пытались выступить посредниками, но безуспешно. Наконец разгневанный Сокин отвел Кеффера в сторону. «Юлия — песчинка, — сказал он американцу в переводе Хэя. Не обращайте на неё внимания. Мы постепенно её уберем, но сейчас вам нужно взять её в компанию».

Успокоенный Кеффер согласился нанять Загачину на пока неуточненную должность. Он подписал консультационное соглашение с ФКЦБ и разместил $400 000 на депозитном счете в Citibank Moscow в качестве стартового капитала для ПРСД.

Между тем внутри Гарвардского проекта нарастало напряжение. Хэю надоедала Циммерман, которая обращалась с ним и его коллегами в Москве, финансируемыми американскими налогоплательщиками, как со своими подчиненными. «Мы, честно говоря, пытались избавиться от Циммерман как от клиента, потому что она была очень требовательной», показал позже Хэй.

В августе 1996 года Хеберт дождалась того, чего ждала: ФКЦБ выдала лицензию «Первому российскому специализированному депозитарию» и зарегистрировала проспекты двух ПИФов Хеберт — фонда облигаций и фонда корпоративных акций, что позволило «Палладе» первой открыть свои двери для инвесторов.

Новость ошеломила финансовое сообщество Москвы. «Казалось, это подтверждает мои страхи и опасения, что оказывались особые услуги», сказал позже в показаниях Тимоти Фрост (Timothy Frost), главный представитель Pioneer Group в Москве.

Холли Нильсен, заместитель директора Ресурсного секретариата, только что вернулась в Москву из четырехмесячного декретного отпуска в США, когда ей начали поступать срочные звонки от коллег. Проницательный, жесткий юрист, Нильсен не была наивной, особенно в Москве 1996 года. Но деятельность Хэя и Хеберт потрясла её.

Нильсен показала под присягой, что её реакция была «полной неожиданностью и некоторым неверием в то, что это могло произойти».

Шум в Москве не смущал Хэя. Более того, после получения регистрации Хэй позволил Хеберт и «Палладе» свободно работать в офисах HIID и пользоваться компьютерами, телефонами и факсами, согласно показаниям большому жюри Дэвида Уэйлера (David Weiler), главного финансового директора Проекта правовых реформ. «Паллада» была единственной компанией взаимных фондов, приглашенной выставить свои маркетинговые материалы в Центре коллективных инвестиций, новом государственном учреждении в Бауманском районе Москвы, где потребители могли узнать об инвестиционных продуктах, сообщили Фрост, Нильсен и Рутерфорд. Компании также было предоставлено, без тендера, эксклюзивное и прибыльное право управлять миллионами долларов активов для государственного фонда, созданного для компенсации обманутым инвесторам.

Прежде чем Хеберт смогла фактически продавать паи фондов, должен был заработать «Первый российский специализированный депозитарий». ФКЦБ выдала ПРСД лицензию, но организацию по-прежнему раздирали внутренние склоки. Кеффер предложил Загачиной должность менеджера среднего звена, гораздо ниже той, что она хотела и когда она отказалась, то её уволили.

В понедельник 19 августа, перед вылетом в Вашингтон, Батлер провел пять часов с Кеффером в конференц-зале гостиницы «Тверская». Батлер убедил Кеффера найти покупателя и вернуть свои $400 000. В тот же день Загачина явилась в Citibank Moscow и попыталась перевести $400 000, которые Кеффер положил на депозит, на счет ПРСД, к которому у неё был доступ. Только вмешательство бдительного сотрудника Ситибанка предотвратило её маневр. Сотрудник сообщил Кефферу, который обвинил Хэя в «попытке кражи», как заявил Кеффер на даче показаний. На этом этапе, показал Кеффер, он проинформировал Хэя о «мошенничестве, которое, по нашему мнению, происходило, и о нецелевом использовании средств США и программы рынков капитала в России». Он пригрозил полностью отозвать свои $400 000. Это задержало бы запуск индустрии взаимных фондов в России, если бы быстро не нашелся покупатель на его долю в ПРСД. Правительственный срок 2 сентября для обеспечения депозитария финансами оставался незыблемым.

После прилёта в Москву Шлейфер и Циммерман оказались в эпицентре кризиса. За ужином в шикарном «Национале» Хеберт и Хэй, при поддержке Загачиной и Сокина, проинформировали Шлейферов о «шантаже» Кеффера.

Группу охватила паника. Сокин умолял Шлейфера лично заняться решением проблемы до истечения сентябрьского срока. Затем все взгляды обратились к Циммерман. Все ещё колеблется насчет инвестиций с Хеберт? Если не в «Палладу», не согласится ли она помочь с ПРСД? Терзаемая сомнениями, Циммерман задавала множество вопросов. Может ли это быть заём, а не вложение в капитал? Чем будет обеспечен заём? К концу ужина Циммерман рассматривала возможность стать ведущим инвестором в ПРСД.

Группа провела серию срочных совещаний — на даче у Хэя, в офисах HIID, в московских ресторанах, но вопрос оставался нерёшенным, когда Шлейфер и Циммерман покинули Россию три дня спустя. Циммерман вернулась в Бостон, а Шлейфер вылетел в Стамбул, где выступил со всемирно известной Йозефом Шумпетером (Joseph Schumpeter) лекцией на собрании Европейской экономической ассоциации (European Economic Association). В этой лекции, озаглавленной «Правительство в переходный период» (Government in Transition), Шлейфер доказывал, что эволюции России к рыночной экономике препятствует медленный и неравномерный политический переход от коммунистической системы к более свободной форме правления.

Неделю спустя Шлейфер и Циммерман снова были в своем летнем доме на Кейп-Коде — и наверстывали упущенное время с Ларри Саммерсом. В ленивые дни, подходящие к Дню труда, у друзей была возможность расслабиться в Труро.

Когда троица гуляла по пляжу и активно обсуждали Россию. Шлейфер и Циммерман находились в сильном стрессе из-за кризиса в Москве: если бы Кеффера не выкупили из его инвестиций к следующему понедельнику, запуск российской индустрии взаимных фондов был бы существенно задержан, а то и вовсе сорван. Обо всем этом они Саммерсу не рассказали, он лишь задал несколько общих вопросов о приватизации и тому подобном.

У Саммерса также были вопросы более личного свойства: он знал, что пара инвестирует в России. Деталей он не знал, но понимал достаточно, чтобы спросить о вложениях Циммерман в ГКО. Она ответила, что дела идут хорошо. Шлейфер и Циммерман сказали, что они «настроены оптимистично по России». Хотя он и не подозревал о налоговой схеме Циммерман и использовании её отца для сокрытия нефтяных инвестиций Шлейферов, услышанного Саммерсу было достаточно, чтобы предостеречь пару.

Он сказал, что Андрею «стоило бы убедиться, что он действует в рамках правил любых юридических соглашений, которые у него есть с Гарвардом», и что Шлейферу следует проверить, что написано в его личном контракте. Циммерман, по словам Саммерса, «следовало просто хорошенько подумать» о том, что она делает.

Когда позже Циммерман посоветовалась с мужем насчет совета Саммерса, Шлейфер сказал: «Мы можем использовать Майкла Батлера, если нас будут беспокоить конкретные вещи».

Циммерман нельзя было остановить. Из Труро, в четверг 29 августа, в перерывах между дружескими беседами с Саммерсом, она по электронной почте согласилась предоставить Загачиной заём в $200 000 и вложить еще $200 000 в акционерный капитал, чтобы Загачина могла получить контроль над ПРСД. Однако завершить сделку к крайнему сроку — 2 сентября, Дню труда, — было невозможно, оставалось всего четыре дня.

В отчаянии боясь упустить свой шанс, Хеберт позвонила отцу Хэя в Айдахо и поделилась своим отчаянием.

«Кеффер посеял панику — он нас шантажирует. Вы могли бы помочь мне с промежуточным финансированием для Юлии. Это будет очень краткосрочно, пока мы не найдем кого-то для долгосрочных инвестиций в проект. Я позабочусь, чтобы всё было на 100 процентов надежно», спросила она.

Доктор Хэй немедленно снял $200 000 своих средств и $200 000 Джонатана и в тот же день перевел деньги на банковский счет Загачиной в Делавэре. Загачина стала новым владельцем ПРСД.

В тот вечер Хеберт и Хэй размышляли, что щедрость и быстрота действий доктора Хэя, возможно, спасли российскую индустрию взаимных фондов и карьеру его сына, а также сохранили Васильеву его пост.

Младший Хэй написал Циммерман в Труро по электронной почте: «Всё звучит отлично. Позвони мне на мобильный или Бет домой».

Пока «Паллада» обустраивалась, другие финансовые институты бились о российскую бюрократию. 13 сентября 1996 года Credit Suisse First Boston подал в ФКЦБ заявку на разрешение создать депозитарий, необходимый для компании взаимных фондов. Сотрудники ФКЦБ, вскрывшие заявку, обнаружили два маленьких дорожных будильника. Часы были недорогими сувенирами, вроде шариковых ручек или брелоков. Но Васильев вызвал представителя CSFB в Москве Брюса Лоуренса (Bruce Lawrence), уважаемого специалиста и обвинил его в преступном поведении и вернул часы. Васильев направил резкое письмо гендиректору Credit Suisse в Цюрих. Затем он пригласил Хэя и Батлера и предложил сообщить об инциденте в московский отдел по борьбе с мошенничеством. Звонка так и не сделали, но заявку Credit Suisse затормозили, а слухи дошли до Вашингтона. «Мне было известно, что были опасения в неподобающем поведении вокруг Credit Suisse...», сказал годы спустя Саммерс.

Отдельно Батлер посоветовал Хэю сообщить Васильеву о своих отношениях с Хеберт, что тот и сделал позже официальным письмом. Батлер также рекомендовал Хэю «договориться о том, чтобы не участвовать в вопросах, затрагивающих её компанию».

Несколько дней спустя Хэй сказал Батлеру: «Я всё уладил с Васильевым», но на самом деле ничего он не уладил.

Батлер также требовал, чтобы Хэй навел порядок в Московском экономико-правовом институте. Уже не в первый раз Батлер отчитывал Хэя за выплату зарплат наличными и за «вышедшее из-под контроля использование водителей в личных целях». В строгой служебной записке он писал: «Эта система не обязана быть идеальной или даже очень хорошей. Но она должна быть достаточно хороша, чтобы получить одобрение USAID».

Чего Батлер не знал, так это того, что штаб-квартира Хэя в Москве стала фактическим филиалом фирмы Циммерман, о чем свидетельствуют электронные письма, процитированные правительством США в иске. Например, 23 сентября Циммерман написала Хэю из Кембриджа: «заем для загачиной готов к переводу» и «мы предоставим тебе заем в 400к — ты вернешь 200к как можно скорее, а остаток когда будет уместно».

Циммерман давала понять, что она, возможно, готова — через свою фирму или лично — выкупить у Хэя и его отца экстренный заем в $400 000, который они выдали Загачиной в конце августа. Но она продолжала колебаться.

В других сообщениях Циммерман просила Хэя совершить определенные инвестиционные действия.

«пожалуйста купи немного гко от 23 окт и мы со всем разберемся когда текущие погасятся», написала она 10 октября.

Менее чем через два часа: «ты получил моё последнее сообщение?»

Ещё менее чем через два часа: «ты что-нибудь сделал по гко?»

Хэю потребовалось ещё пять часов, чтобы ответить, что он купил облигации от 23 октября.


Деятельность Гарвардского проекта вызывала тревогу у других американцев в Москве. Холли Нильсен, замдиректора Ресурсного секретариата, начала беспокоиться о возможном скандале, который мог опозорить Гарвард и правительство США. В конце октября она встретилась с Васильевым, чтобы обсудить присуждение первой регистрации ПИФа подружке Хэя, а не проверенной глобальной компании вроде CSFB или Pioneer, как показала Нильсен. Помощница Васильева Андреа Рутерфорд переводила.

«Что бы подумали ваше начальство и российское правительство об этих конфликтах?», спросила Нильсен, согласно её показаниям.

«Моему начальству было бы всё равно». Васильев казался озадаченным.

«Люди в индустрии определенно выражали обеспокоенность. Защищать это становится всё труднее», ответила Нильсен.

Нильсен решила пойти напрямую к Шлейферу. Поскольку она почти не знала его, то попросила Рутерфорд познакомить её с кем-то, кто знал, Джозефом Блази (Joseph Blasi), профессором Школы менеджмента и трудовых отношений Университета Ратгерса (Rutgers School of Management and Labor Relations), который работал на HIID, консультируя по вопросам собственности работников, ключевому аспекту приватизации. Нильсен пригласила Блази на завтрак в отель «Аэростар» у Садового кольца в воскресенье 3 ноября, всего за несколько часов до его вылета в Нью-Йорк.

Говоря быстро, она выложила всю историю с регистрацией ПИФа, пока Блази делал заметки на салфетке. Она попросила его организовать ей встречу со Шлейфером в Кембридже. А также попросила сохранить конфиденциальность: Блази должен использовать код, упоминая встречу в факсе или емейле: «Встреча с вашим педиатром подтверждена».

Утром после прилета в США Блази позвонил Шлейферу.

«Если то, что рассказала мне Холли Нильсен правда, то Джонатана Хэя следует немедленно уволить», заявил Блази. Шлейфер согласился встретиться с Нильсен, хотя их встреча состоится только через месяц.

Васильев и Рутерфорд прилетели в Нью-Йорк в середине ноября, чтобы представлять ФКЦБ на листинге оператора мобильной связи «ВымпелКом» на Нью-Йоркской фондовой бирже — первом листинге российской компании на этой площадке. Они воспользовались случаем, чтобы навестить юриста биржи Ричарда Бернарда, который предупредил их, что, судя по тому, что он слышал после отъезда из Москвы, Шлейфер и Хэй, а также Сокин в итоге навлекут публичный позор на Васильева.

«Ваша репутация уже пострадала из-за разговоров о паевом фонде. Репутация, которую вы имеете в SEC и на бирже, страдает», заявил тогда Бернард.

Васильев слушал, но мало что говорил. В служебной машине по путив в город он спросил мнение Рутерфорд. Она сказала, что согласна с Бернардом.

«Я, по сути, согласна с Ричем. Вы очень успешно создавали себе репутацию на Западе, не только компетентности, но и честности, и у меня сложилось впечатление, что эта репутация страдает из-за разговоров, слухов, сплетен о том, как вы обошлись с «Палладой», как обошлись с Pioneer, как обошлись с Credit Suisse», сказала она по-русски.

«У нас было слишком много скандалов. Слишком много людей потеряли слишком много денег. Причина, по которой мы ведем дела с «Палладой» именно так, в том, что крайне важно, чтобы не было скандалов или проблем, связанных с первыми паевыми фондами в России. Единственный способ это обеспечить — сохранить жёсткий контроль над первыми новыми фондами — с кем-то, кого мы хорошо знаем, кому-то близкому нам, кому мы можем доверять и кто управляет «Палладой», ответил Васильев

Опубликованный в ноябре 1996 года окончательный отчет Главного контрольно-финансового управления США мог оказаться для Гарварда гораздо хуже. Батлер отлично поработал, сдерживая напорных аудиторов. Самым суровым критическим замечанием отчета было то, что надзор USAID за HIID был «небрежным». «В частности, USAID не... установило измеримых целей и не было осведомлено о решениях, принимаемых HIID, которые могли повлечь расходы для правительства США или существенно повлиять на стратегию США», говорилось в отчете.

В HIID вздохнули с облегчением. Шлейфер организовал, чтобы тогдашний президент Гарварда Нил Руденстайн (Neil Rudenstine) отправил Батлеру благодарственную записку от руки.

В Москве фирмы, чьи заявки на ПИФы тормозились, не собирались мириться с препятствиями. Фрост из Pioneer потребовал и добился аудиенции у Хэя. Они встретились в субботу 30 ноября в Starlite Diner, но для уединения перешли в соседнюю французскую кондитерскую.

Фрост начал с похвалы Хэю за всё хорошее, что тот сделал для России. Было бы трагедией, сказал он, если бы этот послужной список был запятнан скандалом.

«Здесь действительно проблема. Если это не реальный конфликт интересов, то есть стойкое ощущение, признак конфликта интересов. Вам нужно убедиться, что вы делаете всё возможное, чтобы избежать этого», согласился Фрост.

Позже Фрост показал в суде по иску правительства США, что Хэй ответил угрозами, намекнув, что может сделать так, чтобы Васильев и ФКЦБ и дальше препятствовали входу Pioneer на российский рынок ПИФов: процесс рассмотрения заявки может затянуться, и её могут не одобрить. Все финансовые инициативы Pioneer в России могут быть задержаны.

«Справедливо ли будет сказать, что вы восприняли комментарии Джонатана Хэя 30 ноября 1996 года как угрозу?» — спросили Фроста под присягой на даче показаний.

«Да».

«На ваш взгляд, любой разумный человек на вашем месте, присутствовавший на той встрече, ушел бы с ощущением, что ему угрожали?»

«Да. Я думаю, они бы почувствовали угрозу в плане бизнеса, нашей способности вести бизнес, да».

«Паллада» продолжала получать особое отношение от российского правительства и Гарвардского проекта. В декабре Хэй и Васильев рекомендовали Минфину США включить «Палладу», наряду с такими мировыми гигантами, как Citicorp и Salomon Brothers, в состав престижного Форума по рынкам капитала. Хеберт предстояло заседать в двух группах рядом с людьми куда более известными, чем она, включая гендиректора Citi Джона Рида (John Reed) и гендиректора Salomon Дерика Моэна (Deryck Maughan).

Несмотря на намерение вложить $400 000 в «Палладу» и ПРСД, Циммерман до сих пор ничего не проинвестировала в предприятия Хеберт. А затем, ближе к концу года, Батлер дал ей, Шлейферу и Хэю совет, заставивший их понервничать. Он пришел к выводу, что можно обосновать законность её инвестиций в «Палладу», но вложения в ПРСД назвал «нецелесообразными». Он рекомендовал Шлейферам раскрыть свои планы Васильеву, юротделу Гарварда и Грегори Поппу (Greg Poppe), одному из адвокатов Гарварда.

Согласно документам, представленным в суд правительством США, Циммерман написала Хэю 2 декабря: «[Батлер] хочет, чтобы мы сказали Грегу Поппу и сделали это открыто. Он думает... это следует сделать прямым путем. Я говорила с Боссом об этом плане; он, кажется, не столь уверен...»

Хэй ответил: «Я просто беспокоюсь, что мы будем делать, если Грег Попп скажет «нет». Думаю, вопрос нужно очень тщательно подготовить, чтобы минимизировать риск такого исхода. Я также считаю, что у нас должен быть запасной план, если Попп скажет «нет».

Они решили ничего не говорить Поппу.

Нильсен встретилась со Шлейфером в Кембридже 9 декабря. Они пообедали в Гарвардском факультетском клубе, обсудив сначала ряд вопросов и проблем в HIID в Москве. Только на следующее утро в офисе Шлейфера в Литтауэр-центре Нильсен подняла вопросы, которые и привели её в Бостон.

«Джонатан и Бет ведут себя глупо и высокомерно в вопросе регистрации. Если бы они тихо получили регистрацию под №3 или 4, никто бы и не заметил. Но то, что они решили во что бы то ни стало получить №1, вызвало огромный резонанс», сказала Нильсен.

«Я не могу контролировать, с кем спит Джонатан», ответил ей Шлейфер.

Нильсен была ошеломлена, но продолжила. «Я считаю, что направление Джонатаном госсредств на поддержку коммерческой частной организации, в которой у Хеберт есть интерес, является конфликтом интересов и нецелевым использованием госсредств».

Шлейфер остался непреклонен. Когда Нильсен уходила, он сказал: «Я назначаю Джонатана исполнительным директором Ресурсного секретариата». Хэй должен был заменить сменщика Бернарда Дмитрия Субботина, которого выдавливали за то, что он возражал против регистрации «Паллады» в ФКЦБ. Это изменение также сделало бы Хэя прямым начальником Нильсен.

Спустя почти год после того, как Хэй и Хеберт начали встречаться, и через три месяца после того, как Батлер посоветовал Хэю раскрыть отношения Васильеву, Хэй направил Васильеву письмо, составленное Батлером, в котором брал самоотвод от любой надзорной роли в отношении «Паллада Эссет Менеджмент». Письмо было формальностью — Васильев знал об этих отношениях с самого начала. Однако обращение Хэя с «Палладой» не изменилось. Зато он наконец переехал в квартиру Хеберт, поскольку сантехника в его собственной давно вышла из строя.

Когда Хэй и Хеберт прилетели в Айдахо на Рождество к доктору Хэю, они наконец удосужились документально оформить экстренный заём, выданный им Загачиной в августе. Загачина выплатит Хеберт, а Хеберт выплатит доктору Хэю. В долговой расписке Хеберт заложила свои личные активы, включая банковский счет на Нормандских островах и синий Volvo 740 1991 года.

В феврале Шлейфер перевел $200 000 с совместного с Циммерман банковского счета в «Палладу». Он реализовывал денежный аванс от своей жены Хеберт. Стороны назвали этот аванс займом, но пока не оформляли его документально, оставляя возможность структурировать его либо как долг, либо как вклад в капитал.

Тем временем Циммерман отправила последний бизнес-план «Первого российского специализированного депозитария» в AEW, которая уже согласилась инвестировать $50 000 в «Палладу» в счет будущей суммы в $200 000 и рассматривала возможность вложений также и в ПРСД.

USAID было уязвлено выводом GAO о небрежном надзоре за Гарвардским проектом, но не предпринимало действий несколько месяцев. В конце февраля Ольга Станкова, старший сотрудник USAID в Москве, конфиденциально сообщила Джанет Баллантайн (Janet Ballantyne), директору миссии агентства, что подружке Хэя «было предоставлено несправедливое преимущество при регистрации первой программы паевых фондов», согласно показаниям Баллантайн по иску. Баллантайн, ветеран USAID с 20-летним стажем, была умным бюрократом, но она пробыла в Москве всего три месяца и ещё вникала в работу агентства в России, где 150 сотрудников управляли 80-90 программами. Хотя она встречалась с Хэем несколько раз, на Гарвардскую программу у нее уходило не более 5% времени.

Узнав о потенциальной проблеме, Баллантайн вызвала своего главного юриста Марка Уорда (Mark Ward), а затем позвонила генеральному инспектору агентства в Вашингтоне. Генеральный инспектор (Inspector General, IG) независим от USAID, назначается президентом США и подотчетен напрямую Конгрессу. Генеральный инспектор немедленно направил в Москву двух специальных агентов для расследования. Баллантайн проинформировала временного поверенного в делах и атташе по финансам посольства США в Москве, который поставил в известность посла Томаса Пикеринга (Thomas Pickering).

Два агента в течение полутора месцев проводили предварительное расследование. 10 апреля Баллантайн и Уорд позвонили Джеффри Саксу в Гарвард — тот стал директором HIID двумя годами ранее, но не был в Москве с 1994 года, будучи занят другими проектами по всему миру.

«Сохраняйте спокойствие. У нас есть заявление», заявила Баллантайн.

Она сообщила ему, что генеральный инспектор USAID расследует возможные нарушения в гарвардской программе в Москве и что агентство просит его содействия в опросе персонала. Ошеломленный Сакс сказал, что свяжется с ними позже.

Сакс позвонил в юротдел Гарварда, затем уведомил второго человека в университете, проректора Альберта Карнесале (Albert Carnesale), который управлял Гарвардом в течение двух лет, пока болезнь подтачивала силы президента Руденстайна. Затем он позвонил своему старому сопернику.

Согласно показаниям Сакса, Шлейфер пытался изобразить расследование как «вендетту», организованную «врагами» Гарварда — конкурирующими университетами, проигравшими тендер на российский проект.

Сакс был в ярости, позже заявив федеральному большому жюри своё мнение о незаконных инвестициях Шлейфера: «Мистер Шлейфер оказал бы плохую услугу и вступил бы в конфликт интересов, сделав такую инвестицию... Я считаю такие вложения крайне неуместными... Это нанесло бы ущерб HIID — заниматься подобным поведением, служа консультантом или сотрудником HIID в России».

Узнав о расследовании, Хэй немедленно позвонил Батлеру. «Происходит что-то странное. Возможно, тебе придется вмешаться», сказал он. Вместе они позвонили Поппу в юротдел Гарварда. Попп, только что уведомленный о расследовании Саксом, попросил Батлера представлять Гарвард, HIID, Шлейфера и Хэя в любых контактах со следователями USAID.

Хэй, Хеберт и Загачина заметались. Нужно было урегулировать вопрос с займом, который Хеберт организовала от отца Хэя для Загачиной прошлым августом. Загачина позвонила одному из помощников Олдрича в AEW и спросила, можно ли перевести средства, предназначенные для ПРСД, немедленно — и нельзя ли удвоить сумму до $400 000 в обмен на большую долю в компании и лучшие условия. Олдрич разрешил перевод средств Загачиной. Она мгновенно перевела деньги Хеберт, а та отправила их доктору Хэю в Айдахо. Несколько дней спустя AEW осуществила свои инвестиции в «Палладу», заплатив $50 000 за 2% компании.

Осознавая, что репутация его университета под угрозой, Карнесале потребовал, чтобы правительство США изложило свои обвинения в письменном виде. 17 апреля USAID отправило Саксу факс, в котором говорилось, что высокопоставленный сотрудник HIID в Москве состоял в близких отношениях с менеджером российской компании взаимных фондов и «мог использовать своё положение для получения преференций для этого паевого фонда и его специализированного депозитария». В письме также утверждалось, что «некоторые средства USAID могли быть использованы для личной выгоды одного или нескольких сотрудников HIID», и настаивалось на том, чтобы люди из Гарварда подверглись допросам американскими агентами.

Хэй нанес ответный удар из Москвы. Он составил гневное письмо для Васильева директору миссии USAID Баллантайн, в котором расследование называлось «глубоко оскорбительным», «грубым» и «нарушением элементарных норм вежливости». В письме утверждалось, что у Хэя нет финансового интереса ни в «Палладе», ни в ПРСД.

Васильев отправил ещё одно возмущенное письмо, написанное Хэем, Ричарду Морнингстару (Richard Morningstar), который в качестве специального посла консультировал Белый дом и Госдепартамент по вопросам помощи США странам бывшего СССР. В письме утверждалось, что ПРСД «получил частное финансирование от известного доверительного управляющего пенсионными фондами», имея в виду Олдрича в Бостоне. Он не сказал, что финансирование существовало всего неделю. Однако предупредил о возможных тяжёлых последствиях для российско-американских отношений в результате расследования USAID.

Из Кембриджа Сакс попросил всех сотрудников HIID в Москве полностью сотрудничать со следствием.

30 апреля специальные агенты Филип Родонаканакис (Philip Rodonkanakis) и Мэри О'Мара (Mary O'Mara) допрашивали Хэя в течение трех часов 20 минут в конференц-зале директора миссии в офисе USAID в Москве, в присутствии Батлера.

В последующие дни Шлейфер обзванивал Москву, пытаясь выяснить, что персонал HIID рассказывает следователям. Некоторые полагали, что именно Холли Нильсен из Ресурсного секретариата спровоцировала расследование. Шлейфер приказал её уволить. Нильсен сообщила об этом Саксу, который отменил приказ. Шлейфер вновь ввел его в действие. «Этим проектом руковожу я, и вы будете делать, что я говорю», заявил он Рэйчел Гленнерстер (Rachel Glennerster), администратору Кембриджа, ведавшему контрактами. Та проинформировала Сакса, и тот снова восстановил Нильсен.

Нильсен нельзя было уволить, но её можно было ограничить. Васильев приказал охране не пускать её в офисы Ресурсного секретариата.

9 мая Сакс попросил Карнесале уволить Хэя и отстранить Шлейфера от Российского проекта. Не зная об этом, расстроенный Шлейфер в тот же день разразился экстраординарной девятистраничной диатрибой в адрес проректора, назвав американское расследование «рьяным», «возмутительным» и «злобным», преследующим цель «достать» его, Хэя и Гарвард.

Шлейфер утверждал, что «нет никаких доказательств правонарушений со стороны меня и Хэя». Он настаивал, чтобы Карнесале свернул российскую программу: «Сейчас самое время Гарварду послать [USAID] прямиком к черту».

19 мая Анатолий Чубайс, ставший первым заместителем премьер-министра России, направил письмо администратору USAID Брайану Этвуду (Brian Atwood) в Вашингтон с требованием прекратить программы HIID в России. На следующий день USAID в одностороннем порядке закрыло Российский проект, начатый пятью годами ранее с такой надеждой. HIID потратил свыше $40 млн средств правительства США и контролировал расходование еще $350 млн другими подрядчиками.

Официальное письмо, отправленное агентством по факсу Саксу из Москвы, содержало жёсткие формулировки, необычные для федерального ведомства. Шлейфер и Хэй, говорилось в письме USAID, «злоупотребили доверием Правительства Соединенных Штатов, используя личные отношения... для личной выгоды... USAID пыталось объяснить ключевым представителям российского правительства ценность открытых и прозрачных процессов, а также важность избегания конфликтов интересов как способов повышения доверия инвесторов к российским рынкам капитала... Частная деятельность [Хэя и Шлейфера], поддерживаемая персоналом и оборудованием, оплаченным за счет средств Правительства США, посылает россиянам неверный сигнал». 21 мая Комитет стипендиатов Гарвардского института международного развития (Harvard Institute for International Development) дважды собирался на экстренное заседание и составил письмо президенту университета Руденстайну, «выражая наше смятение и озабоченность», бичуя Шлейфера и Хэя и призывая к их отстранению. «На карту поставлены не что иное, как честность HIID и его способность эффективно функционировать в будущем», говорилось в письме.

В нижнем Манхэттене тем утром Ричард Бернард направил служебную записку своему боссу, гендиректору Нью-Йоркской фондовой биржи Ричарду Грассо (Richard Grasso), комментируя освещение гарвардских проблем в тот день в Wall Street Journal. «На личном уровне трудно не радоваться, видя, как Шлейфер и Хэй получают по заслугам. Однако я обеспокоен возможными последствиями скандала для той хорошей работы, которую нам удалось выполнить», писал Бернард.

Гарвард уволил Шлейфера и Хэя с их должностей в HIID на следующий день. Шлейфер, однако, сохранил свою постоянную профессорскую должность на экономическом факультете.

Откровения из Москвы никого не шокировали так, как Питера Олдрича, который пригласил Шлейфера на ужин в их обычное место — Henrietta's Table в отеле Charles. Шлейфер пытался переложить вину. «Меня подставили. Я был всего лишь консультантом. Это была программа Джеффри [Сакса], и он ею руководил», негодовал он.

Позже Олдрич позвонил Васильеву в Москву, и тот защищал Хэя. «Джонатан был чрезвычайно ценным советником. Это единственные деньги правительства США, потраченные с толком. Это политическая вендетта Центрального банка против меня и особенно Чубайса. Банк хочет получить контроль над рынком ценных бумаг», прокомментировал Васильев.

Хэй посетил Бостон в конце мая, пытаясь защитить себя. Он встретился с Саксом и Дуайтом Перкинсом (Dwight Perkins), старшим профессором, руководившим HIID 15 лет и одобрившим найм Хэя в 1992 году.

Он также встретился с Олдричем, который вызвал Хэя в свой офис и указал ему на стул, чтобы они могли смотреть друг на друга.

«Джонатан, я должен знать правду, — сказал Олдрич, согласно его показаниям в иске США.

Хэй клялся в своей невиновности, возмущаясь, что его «огульно уволили... и... предвзято осудили».

«Джонатан, вы инвестировали в российские ценные бумаги или нет?»

«Нет». Хэю было неловко.

«Вы говорите правду?»

«Ну, я инвестировал для своего отца. Это было немного».

«О чем мы говорим? Сколько это было денег?»

«Ну, $50 000».

«Больше ничего нет, за что эти люди могли бы вас зацепить, на чем повесить?»

«Больше ничего».

Олдрич не был так в этом уверен. «Джонатан, это действительно важно для меня. Я здесь фидуциарий. Я отвечаю за деньги. Вы делали что-то ещё? Мне нужно что-то знать?»

«Нет, нет, это всё».

«Вы говорите мне, что инвестиции вашего отца составили $50 000?»

«Да. Я не сделал ничего плохого».

30 мая Чубайс и Васильев пожаловались непосредственно Саммерсу в Минфин, как позже вспоминал Саммерс на даче показаний. «Они считали, что отказ правительства США финансировать проект HIID... представлял собой значительное вмешательство в их цель создания рыночных и демократических институтов в России и казался им своего рода неконструктивным и враждебным актом со стороны правительства Соединенных Штатов».

Несколько дней спустя Циммерман позвонил домой Леонард Блаватник, миллиардер из списка Forbes 400, организовавший первые инвестиции Шлейферов в российские акции еще в 1994 году. Блаватник был обеспокоен публичным скандалом вокруг Гарвардского проекта в России.

«Это охота на ведьм. Политическая вендетта», сказала Циммерман.

Блаватник незамедлительно подготовил документ задним числом, меняющий бенефициарного владельца акций, купленных в 1994 году, со Шлейфера на Циммерман. Инвестиции Шлейферов в $200 000 через инструмент Блаватника «Ренова» утроились в цене — только «Газпром» подскочил в пять раз.

Крах Гарвардского проекта имел немедленные и негативные последствия для связанных с ним российских реформаторов. В пятницу 30 мая 1997 года, спустя чуть более недели после того, как первый вице-премьер Чубайс отключил Гарвардский проект, он вызвал Васильева в Кремль и урегулировал его конфликт с Центральным банком. ЦБ получал право лицензировать коммерческие банки на торговлю на рынке акций — фактически открывая дорогу немецкой модели с большим участием банков в фондовом рынке, против которой Васильев так долго и упорно боролся. Васильев ушел в отставку в октябре 1999 года, сославшись на личные причины.

К тому времени Гарвард избавился от HIID, заменив его Центром международного развития. Сакс, пробывший некоторое время после запуска CID, в итоге ушел из Гарварда в Колумбийский университет.

Также к тому времени «Паллада» была куплена State Street Global Advisors, а Farallon Capital решил расторгнуть свое совместное предприятие с Циммерман. В конце 1998 года, по данным источников в Farallon, фирма из Сан-Франциско вернула ей свою миноритарную долю при условии, что она изменит название своей фирмы с Farallon Fixed Income Associates; она переименовала её в Bracebridge Capital. Публичные записи показывают, что в 2001 году она также начала использовать аббревиатуру FFIA для своего бизнеса; она продолжала это делать до 2004 года, когда Farallon обнаружил это и выразил протест.

Когда агентство правительства США определяет, что были совершены преступления, оно готовит «уголовное представление» в Министерство юстиции (Department of Justice), которое оценивает дело и решает, возбуждать ли уголовное преследование. USAID сделало своё представление в июне 1997 года. Минюст одобрил дело и передал его в прокуратуру США в Бостоне и ФБР. 10 июля в здании федерального суда Бостона помощники прокурора США Сара Мирон Блум (Sara Miron Bloom) и Стивен Хаггард (Stephen Huggard) созвали совещание агентов ФБР и федеральных прокуроров.

Блум и Хаггард собирали доказательства в течение года и представляли свидетелей и документы федеральному большому жюри последующие два года. Хотя они стремились к уголовному преследованию, правительство в итоге подало только гражданский иск.

26 сентября 2000 года правительство США подало в суд на Гарвардский университет, Андрея Шлейфера, Джонатана Хэя, Нэнси Циммерман и Элизабет Хеберт по 11 пунктам обвинения, включая мошенничество, нарушение контракта и представление ложных сведений федеральному правительству. В иске утверждалось, что правительство было обмануто как минимум на $40 млн, и требовалось тройное возмещение ущерба согласно Закону о ложных действиях (False Claims Act) — закон, в основном, применялся против государственных подрядчиков, пойманых за руку на мошеннических действиях. 

Месяц спустя Forum Financial Group и Джон Кеффер подали в суд на Гарвард, Шлейфера и Хэя за мошенническое введение в заблуждение и другие нарушения, требуя компенсации фактического и штрафного ущерба в неопределенном размере. Ответчики отрицали предполагаемые правонарушения по обоим искам.

12 ноября 2001 года судья Федерального окружного суда США Дуглас Вудлок (Douglas Woodlock) отклонил обвинения против Циммерман и Хеберт на том основании, что правительство по существу не привело достаточного количества относящихся к делу фактов против них. Однако он оставил открытой возможность для правительства вновь подать обвинения при открытии новых обстоятельств.

После обширного раскрытия доказательств, включая показания 60 свидетелей и сбор более 1 000 документальных доказательств, правительство и ответчики подали ходатайства о вынесении решения в порядке упрощенного судопроизводства в свою пользу. Шлейфер настаивал, что он был «консультантом», а не сотрудником, никогда не был «приписан» к России и, следовательно, не подпадал под правила урегулирования конфликта интересов. Ключевым для судьи был вопрос, нарушили ли Шлейфер или Хэй «правила, регулирующие поведение сотрудников».

28 июня 2004 года судья Вудлок вынес решение против Шлейфера и Хэя. Он написал: «Я считаю, что Соглашения о сотрудничестве были действительными контрактами между Гарвардом и USAID, что они создавали обязательство быть свободными от конфликтов интересов и что действия Хэя и Шлейфера нарушили эту обязанность. Шлейфер руководил всем Российским проектом, и классификация его как консультанта привела бы к аномальной ситуации, при которой глава проекта был бы освобожден от правил урегулирования конфликта интересов... Я не вижу никаких исключений относительно статуса Шлейфера как сотрудника HIID».

Судья постановил, что на Шлейфера и Хэя распространялись правила конфликта интересов, и они пытались их обойти; что Шлейфер занимался сделками с инсайдерской информацией; что Хэй пытался «отмыть» $400 000 через отца и подругу; что Хэй знал, что требования, которые он представлял в USAID, были ложными; и что Шлейфер и Хэй вступили в сговор с целью обмана правительства США путем подачи ложных показаний.

30 июля 2004 года правительство объявило, что Циммерман урегулировала дело с США. Несмотря на то, что обвинения лично против нее были сняты, США заявили, что её фирма «неправомерно использовала ресурсы налогоплательщиков США в своих целях и для извлечения прибыли» в программе USAID в России в 1992-1997 годах. Фирма Циммерман должна была выплатить $1,5 млн правительству США.

В декабре того же года судья Вудлок провел суд присяжных для решения фактического вопроса о том, был ли Шлейфер «приписан к» России и, следовательно, обязан подчиняться соответствующим правилам конфликта интересов. Присяжные пришли к выводу, что да.

3 августа 2005 года стороны объявили о мировом соглашении, по которому Гарвард обязался выплатить $26,5 млн правительству США, Шлейфер — $2 млн, а Хэй — от $1 млн до $2 млн, в зависимости от его доходов в течение следующего десятилетия. Шлейферу запретили участвовать в любых проектах USAID в течение двух лет, Хэю — в течение пяти. По условиям соглашения Шлейфер и Циммерман обязаны были взять ипотечный кредит на $2 млн под залог своего дома в Ньютоне. Никто из ответчиков не признал своей ответственности в рамках мирового соглашения. (Forum Financial также урегулировал свой иск против Гарварда, Шлейфера и Хэя на нераскрытых условиях.)

Пока судебный процесс правительства США шёл своим чередом, Шлейфер отличился в мире экономической науки. Он завоевывал растущую репутацию теоретика в новой области поведенческих финансов, продолжая публиковать серию книг и статей, анализирующих изменения в России. (В 1994 году плодовитый Шлейфер вместе с коллегами-учеными и специалистами по поведенческим финансам Йозефом Лаконишком (Josef Lakonishok) и Робертом Вишни (Robert Vishny) основал чикагскую компанию по управлению активами LSV Asset Management. Сегодня она управляет около $50 млрд в портфелях количественных стоимостных акций, хотя, согласно сайту фирмы, у Шлейфера больше нет доли в собственности.)

В 1999 году Шлейфер закрепил свое место на небосклоне американских экономистов, получив медаль Джона Бейтса Кларка (John Bates Clark Medal) — пропуск в самые высокие круги мировых экономистов. Пол Самуэльсон (Paul Samuelson), получивший ее в 1947 году, и Милтон Фридман (Milton Friedman) впоследствии стали нобелевскими лауреатами. Саммерс был награжден медалью в 1993-м.

Шлейфер оставался близок к своему другу и наставнику Саммерсу — они часто разговаривали и виделись, продолжая вместе отдыхать летом на Кейп-Коде. Затем в начале 2001 года стало известно, что Саммерс входит в список кандидатов на пост президента Гарвардского университета после Нила Руденстайна. Шлейфер и Циммерман начали кампанию за назначение Саммерса, устраивая вечеринки-встречи для него у себя дома. Саммерс останавливался у них, когда приезжал в Гарвард.

В марте 2001 года Саммерс был назначен президентом Гарварда. Шлейфер, которого переманивала Школа бизнеса Стерна Нью-Йоркского университета (New York University's Stern School of Busines), решил остаться.

То, что его близкий друг стал его начальником, оказалось весьма полезным для Шлейфера. Саммерс утверждал в своих показаниях, что взял самоотвод от участия в рассмотрении дела Шлейфера университетом. В начале своего президентства он сказал декану факультета искусств и наук Джереми Ноулзу (Jeremy Knowles), чтобы Шлейфера оставили в Гарварде.

«Я выразил декану Ноулзу,  ... что я озабочен тем, чтобы профессор Шлейфер остался в Гарварде, потому что я считал, что он вносит большой вклад в работу экономического факультета... и выразил надежду, что декан Ноулз отнесется к этому с пониманием... Я думаю, он осознавал и разделял эту озабоченность», показал Саммерс на даче показаний в 2002 году.

В своих показаниях Саммерс намекнул, что, хотя он не знает всех фактов и не юрист, он считает, что его друга Шлейфера, возможно, несправедливо обвинили — что нет ничего заведомо плохого в «предоставлении консультаций по финансовому вопросу, в котором у тебя есть интерес».

Саммерс сказал, что «вопросы» конфликта интересов, по его вашингтонскому опыту, «оставлялись юристам». Он заявил, что чувствителен к «этическим правилам», но показал, что «Мне всегда недоставало политической сообразительности: я не мог предвидеть последствий, и мои представления постоянно расходились с общепринятыми — этичные, на мой взгляд, поступки считались проблематичными, а то, что я находил возмутительным, никого не смущало...»

Ноулз, по крайней мере в принципе, придерживался иного взгляда. Он показал большому жюри, расследовавшему дело Шлейфера, что ожидает от преподавателей знания правил, запрещающих конфликты, и «понимания их духа, а не просто попыток проскользнуть мимо струек...»

В Гарварде существуют дисциплинарные процедуры для провинившихся профессоров. Комитет по оценке поступков преподавательского состава (The Committee on Professional Conduct), состоящий из группы старших преподавателей, консультирует по вопросам конфликта интересов тех профессоров, которые обращаются за советом до совершения инвестиций. Получать такие консультации не редкость. Если бы Шлейфер и его жена обратились к Ноулзу до осуществления своих вложений, сказал Ноулз большому жюри, он, вероятно, направил бы их в комитет. Они к нему не пришли.

Комитет также собирает факты о предполагаемых нарушениях и докладывает о своих выводах декану, который затем должен решить, налагать ли дисциплинарные взыскания или санкции на предполагаемого нарушителя. Наказания варьируются от легких до суровых. Увольнение или принуждение к отставке штатного профессора в Гарварде — большая редкость, но это возможно согласно так называемым Статутам Гарвардского университета (Statutes of Harvard University), почтенным руководящим принципам, берущим начало в 1650 году. Третий статут предусматривает увольнение за «...серьезный проступок или неисполнение обязанностей...» Процедура, называемая «применением Третьего статута», настолько редка, что мало кто в Гарварде о ней слышал.

Когда разразился скандал со Шлейфером, Ноулз не стал задействовать комитет. Поскольку обвинения против Шлейфера ещё не были рассмотрены в суде, Ноулз занял позицию — и показал большому жюри, — что Шлейфер невиновен, пока его вина не доказана.

Ноулз сообщил Institutional Investor, что не помнит, чтобы Саммерс подходил к нему насчет Шлейфера. «Я не припоминаю именно этого разговора, но мы с президентом разделяли цели найма и сохранения лучших преподавателей, так что было бы совершенно естественно для нас упоминать друг другу имена людей, которых мы уж точно не хотели бы потерять». Однако вскоре после того, как Саммерс, по его словам, вступился за профессора, Ноулз повысил Шлейфера с профессора экономики до именной профессуры — кафедры имени Уиппла Джонса (Whipple V.N. Jones).

Ноулз покинул пост декана в 2002 году и в настоящее время является профессором химии и биохимии имени Амори Хаутона (Amory Houghton) и заслуженным профессором Гарварда. Его преемником на посту декана факультета искусств и наук стал Уильям Кирби (William Kirby), бывший заведующий кафедрой истории и известный китаевед, назначенный деканом Саммерсом с 1 июля 2002 года.

Правовое положение Шлейфера изменилось 28 июня 2004 года, когда судья Вудлок постановил, что он и Хэй вступили в сговор с целью обмана правительства США и нарушили правила урегулирования конфликта интересов. Тем не менее не было никаких признаков того, что администрация Саммерса инициировала дисциплинарное производство. Напротив, судя по всему, предпринимались усилия отвлечь внимание от разрастающегося скандала. Месседж сверху в Гарварде был таков: «Нет проблем — Андрей Шлейфер — звезда», утверждал один высокопоставленный представитель Гарварда.

Дружба Саммерса и Шлейфера процветала. Они разговаривали по телефону в среднем больше одного раза в день. Через два месяца после судебного решения против Шлейфера он принимал Саммерса на ужине разговения в Йом Кипур.

Дэвид Катлер (David Cutler), ещё один протеже Саммерса и профессор экономики, которого президент Гарварда возвысил до декана социальных наук, организовал серию лекций «Социальные науки коллоквиум» (Social Sciences Colloquium) в 2004 году и назначил Шлейфера одним из первых докладчиков. Шлейфер говорил о России, о чем он написал статью для мартовско-апрельского номера Foreign Affairs за 2004 год; статья «Нормальная страна» (A Normal Country) переросла в книгу с таким же названием, опубликованную в 2005-м. Позже в том же году Катлер пригласил Шлейфера на собрание видных ученых Гарварда, чтобы обсудить, что университету следует делать для продвижения исследований и научной работы по России.

Поддержка Шлейфера, особенно после того, как суд признал его ответственным за сговор с целью обмана правительства, оскорбили ряд профессоров, некоторые из которых тихо обратились к председателю Комитета по оценке поступков преподавательского состава, профессору кафедры государственного управления Джеффри Фридену (Jeffrey Frieden). На факультетах университета, сильно зависящих от грантов правительства США, правила конфликта интересов строго соблюдаются; некоторые профессора предупреждали, что доверие к университету со стороны федеральных агентств может пострадать, если против Шлейфера не будут приняты меры.

Председатель комитета Фриден ответил обращавшимся, что функция комитета ограничена установлением фактов, и поскольку федеральный суд уже установил факты по делу Шлейфера, вопрос более уместно рассматривать декану Кирби, а не комитету. Не один профессор почувствовал, что Фриден, похоже, запуган Саммерсом.

«У меня есть смутное воспоминание, что несколько лет назад я упоминал коллеге... что что бы Комитет ни делал или ни не делал, он не может действовать, пока дело находится в судах. Когда есть предварительное судебное решение, Комитету... обычно не нужно проводить тщательное установление фактов, поскольку, предположительно, это уже сделали суды», сообщил Фриден по электронной почте.

Поскольку после решения суда Комитет не предпринял никаких действий, стало известно, что члены факультета искусств и наук поднимали дело Шлейфера перед деканом Кирби по меньшей мере шесть раз с разной степенью формальности за последние 16 месяцев.

Один случай — встреча в начале учебного года, начавшегося в сентябре 2004 года, менее чем через два месяца после того, как федеральный суд формально признал Шлейфера ответственным за сговор с целью обмана правительства США. Один из преподавателей спросил Кирби, почему Гарвард должен защищать профессора, признанного виновным в сговоре с целью совершения мошенничества. Второе столкновение произошло в начале текущего учебного года, когда другой профессор спросил Кирби, почему Гарвард должен платить компенсацию в $26,5 млн и судебные издержки, оцениваемые от $10 млн до $15 млн, за юридические нарушения одного профессора и его сотрудника, о которых он не знал. Говорят, что в обоих случаях Кирби краснел и гневно обрывал обсуждение.

По крайней мере еще в одном случае сам Саммерс сказал членам факультета искусств и наук, что миллионы долларов, которые Гарвард выплатил в качестве ущерба, поступили не из бюджета факультета искусств и наук, но не уточнил, откуда взялись деньги. Слушатели сделали вывод, что он имел в виду, что этот вопрос не должен беспокоить факультет и им не следует его поднимать — странная мысль, учитывая, что Шлейфер был одним из них.

Представитель Саммерса сказал, что «не смог организовать» интервью с Саммерсом в декабре, когда готовилась эта статья. Поскольку иск был подан против университета, а не только факультета искусств и наук, компенсация поступила из «университетских средств, предусмотренных для этих целей», добавил представитель.

Представитель факультета искусств и наук заявил: «В соответствии со своей практикой Гарвард не может комментировать какие-либо внутренние кадровые вопросы, касающиеся членов его профессорско-преподавательского состава». Представитель добавил, что декан Кирби «никогда не впадал в гнев».

Публично Гарвард сделал лишь одно заявление по этому делу с момента урегулирования в августе. «Мы рады, что этот вопрос позади», заявил вице-президент и главный юрисконсульт Роберт Юлиано (Robert Iuliano).

По большей части гарвардское сообщество — студенты, преподаватели и выпускники — хранили молчание о деле Шлейфера. Это резко контрастирует с другими скандалами за время пребывания Саммерса в должности — вокруг профессора религии Корнела Уэста (Cornel West) и женщин в науке. Когда дело дошло до Шлейфера, многие профессора, хотя и расстроенные, предпочли оставаться в тени, остерегаясь его тесной дружбы с Саммерсом.

Тем не менее некоторые из самых старших профессоров Гарварда начинают нарушать молчание. Один из них — Гарри Льюис (Harry Lewis), который преподает математику и компьютерные науки в Гарварде уже 32 года. В 1970-х он учил Билла Гейтса (Bill Gate) на бакалавриате и был деканом Гарвардского колледжа с 1995 по 2003 год, пока его не уволили в ходе реструктуризации администрации колледжа, после чего он вернулся к преподавательской деятельности.

«Университет теряет свой моральный авторитет перед студентами... не реагируя на проступки преподавателей с той же принципиальностью, с какой он относится к студентам», пишет Льюис в своей готовящейся к выходу книге «Совершенство без души: Как великий университет позабыл про образование» (Excellence Without a Soul: How a Great University Forgot Education).

Льюис сравнивает дело Шлейфера с тем, как Гарвард подходит к проступкам студентов, требуя «открытости и честности» от студента, оперативно расследуя предполагаемое нарушение и налагая санкции, включая отчисление. Льюис также упоминает недавние случаи академических нарушений двумя видными профессорами права — Чарльзом Оглетри (Charles Ogletree) и Лоуренсом Трайбом (Lawrence Tribe). Оба были обвинены в «неправомерном использовании высказываний» в написанных ими книгах. Когда «ошибки» были обнаружены, они извинились. Эпизоды расследовались комиссиями из гарвардских знаменитостей, включая бывшего президента Дерека Бока (Derek Bok), ныне университетского профессора, который определил, что нарушения были «непреднамеренными». В случае Трайба Саммерс и декан школы права Эллен Каган (Ellen Kagan) объявили в апреле прошлого года, что его ошибка была «значительным отступлением от надлежащей академической практики». Однако администрация Саммерса не объявила о каких-либо мерах против Трайба, и Harvard Crimson, ежедневная студенческая газета, основанная в 1873 году, резко возразила. «Очевидный двойной стандарт и подает плохой пример студентам и более широкому сообществу. Студент, уличенный в аналогичном преступлении, мог бы поплатиться своей академической карьерой», говорилось в редакционной статье.

Льюис в своей новой книге проводит резкий контраст между делами Трайба и Оглетри, с одной стороны, и скандалом со Шлейфером — с другой.

«Дело Шлейфера разительно отличается, — пишет Льюис. Шлейфер никогда не признавал, что сделал что-то не так. Саммерс ничего не сказал. И, насколько известно, внутреннего расследования или санкций не было. «Наблюдатель, пытающийся понять позицию университета по Шлейферу, Оглетри и Трайбу, приходит к неутешительному выводу. Непокорность, кажется, является лучшим способом избежать институционального порицания, чем признание и извинение... И, что самое главное, быть близким личным другом президента, вероятно, не вредит».

Профессор греческой и латинской филологии Ричард Томас (Richard Thomas), заведующий кафедрой классической филологии и член трех ключевых комитетов факультета искусств и наук, согласен по крайней мере с последним пунктом Льюиса: «Если бы меня признали ответственным за сговор с целью обмана правительства США, в результате чего Гарвард был бы вынужден выплатить существенную компенсацию, я не могу представить, чтобы для меня это обошлось без последствий», заявил Томас.

Хотя Льюис не заявляет прямо, что Саммерс непригоден быть президентом Гарварда, он близок к этому. Голосование преподавателей о недоверии Саммерсу прошлой весной указывает на то, что они считают, что он не «соответствует гарвардскому стандарту», пишет Льюис. Саммерс не предлагает «лидерства, которое они могли бы уважать. Преподаватели Гарварда скорее предпочли бы заниматься своими делами, чем голосовать против президента».


Эта статья в целом отражает факты, установленные судьей Дугласом Вудлоком из Федерального окружного суда США в Бостоне в его Меморандуме и Постановлении от 28 июня 2004 г. по делу Соединенные Штаты Америки против Президента и членов Гарвардского колледжа, Андрея Шлейфера, Джонатана Хэя и др (United States of America v. The President and Fellows of Harvard College, Andrei Shleifer, Jonathan Hay, et al). Изучив судебные документы сторон, а также почти 60 показаний под присягой и более 1 000 документальных доказательств, судья Вудлок установил, что, руководя консультационной программой Гарвардского института международного развития в России в начале 1990-х годов, профессор экономики Гарварда Шлейфер и юрист Хэй вступили в сговор с целью обмана правительства США, занимались инсайдерскими сделками и нарушили правила урегулирования конфликта интересов. Ранее судья прекратил дело против жены Шлейфера Нэнси Циммерман, управляющей хедж-фондом, и жены Хэя Элизабет Хеберт, руководителя компании взаимных фондов, поскольку, по его мнению, правительство по существу не привело достаточных относимых фактов для вынесения судебного решения.

Однако позже в 2004 году правительство объявило, что фирма Циммерман согласилась выплатить $1,5 млн в рамках мирового соглашения. Годом позже Гарвард согласился выплатить крупнейшую в своей истории сумму для урегулирования иска — $26,5 млн. Шлейфер согласился выплатить $2 млн, Хэй — от $1 млн до $2 млн. Все четверо первоначальных индивидуальных ответчиков дали обширные показания под присягой, защищая свою роль в программе помощи России. Никто не признал ответственности. В своем заявлении при урегулировании Хэй сказал, что оспаривает «некоторые из утверждений» против него. В заявлении того времени Шлейфер сказал: «Частное лицо может бороться с неограниченными ресурсами правительства лишь до определенного предела. После восьми долгих лет я решил покончить с этим сейчас — без какого-либо признания вины с моей стороны. Я твердо верю, что в итоге одержал бы победу, но мои адвокаты сказали мне, что мои судебные издержки превысят сумму, которую я выплачу правительству».

Шлейфер и Циммерман отказались через своего адвоката от прямого интервью. Журналу не удалось связаться с Хэем. Хеберт в ответном электронном письме попросила автора не связываться с ней в будущем.


Насколько сильно скандал с Гарвардским институтом международного развития навредил России?

Легко преувеличить степень влияния США. Взгляд на Ирак подчеркивает, насколько трудно Вашингтону добиться фундаментальных изменений в других странах: можно утверждать, что реформирование России было более критичным для мира — и более сложным. Сеять семена акционерного капитализма в стране с непростой историей и без опыта свободных рынков было чрезвычайно трудной задачей даже для элиты главного академического учреждения США.

Однако, несмотря на эти ограничения, Гарвардский университет находился в уникальном положении, чтобы оказать мощное влияние. Постсоветская Россия обратилась к Западу за помощью в восстановлении своей экономики и заполнении вакуума, оставленного падением коммунизма. Руководя Гарвардским проектом в России, Андрей Шлейфер и Джонатан Хэй имели возможность проповедовать важность честности, прозрачности и справедливости в формировании деловой культуры и работать над закреплением этих ценностей в правовой и финансовой инфраструктуре страны. Вместо этого их личные сделки послали совершенно иной сигнал.

«Действия ответчиков подрывали фундаментальную цель программы Соединенных Штатов в России — создание доверия и уверенности в формирующихся российских финансовых рынках и продвижение открытости, прозрачности, верховенства закона и честной игры в развитии российской экономики и законодательства»,  утверждало Министерство юстиции в своем первоначальном иске от 26 сентября 2000 г.

Джанет Баллантайн, ветеран USAID, возглавлявшая московский офис агентства, когда разразился скандал, вторила этому мнению в своих показаниях по иску правительства США.

Гарвардские советники «имели доступ к самым высоким уровням власти, — сказала она. — То, что должно было произойти... когда россияне знакомятся с работой американских институтов, [так это] чтобы они усвоили ценности прозрачности и избегания конфликта интересов, которые мы ожидаем и от наших собственных чиновников. Я думаю, что ущерб отношениям Соединенных Штатов с Россией был очень велик».

Крах Гарвардского проекта остановил работу над рядом жизненно важных реформаторских проектов и некоторые запланированные законы так и не были дописаны. Усилия Ресурсного секретариата по разработке центральной клиринговой системы были остановлены, и Россия по сей день не имеет полноценно функционирующего центрального клирингового учреждения, способного работать как с ценными бумагами, так и с денежными средствами, — пробел, который сдерживает развитие внутреннего рынка ценных бумаг.

«Этот скандал на значительное время подкосил развитие инфраструктуры российского рынка капитала»,  утверждает Брюс Лоуренс (Bruce Lawrence), в то время руководитель Credit Suisse First Boston в Москве. Даже Шлейфер в своей книге 2005 года о России «Нормальная страна: Россия после коммунизма» (A Normal Country: Russia after Communism) признал, что «[з]ащита инвесторов и корпоративное управление в России остаются слабыми».

Гарвардский скандал также подорвал позиции Дмитрия Васильева и возглавляемой им неокрепшей ФКЦБ. Комиссия была одним из немногих исполнительных органов, полностью контролируемых реформаторами свободного рынка, и Васильев вел битву против директоров заводов коммунистической эпохи, известных как «красные директора», нарождающихся олигархов и консервативных правительственных бюрократов, пытаясь установить правила для современного финансового рынка. Скандал запятнал репутацию Васильева, ослабив его политически. В итоге ФКЦБ была понижена в статусе с независимого агентства до департамента аппарата премьер-министра.

«Это было началом того, что мы называем темными временами. Люди, которые действительно понимали... как работает рынок, были уволены. К власти пришли новые люди, без опыта, без понимания того, как работают рынки. Это было огромнейшим разочарованием», утверждает Игорь Моряков, президент Депозитарно-клиринговой компании.

Васильев был едва ли не единственным высокопоставленным чиновником, выступавшим против чрезмерной зависимости правительства Ельцина от внутреннего рынка облигаций, фактически называя его финансовой пирамидой. Россия объявила дефолт по внутреннему долгу на сумму более $40 млрд в августе 1998 года, вызвав финансовый шок по всему миру.

«Скандал привел к резкому падению влияния российской ФКЦБ как регулятора. Он сделал финансовый кризис 1998 года более вероятным. И я думаю, он разрушил доверие и отношения между российскими властями и американскими советниками», утверждает экономист Александр Абрамов, руководитель отдела развития Российской торговой системы (РТС), главной фондовой биржи страны, и автор новой книги о рынках ценных бумаг России.

Гарвардская программа может претендовать на некоторые успехи. Советники HIID действительно помогли создать главную фондовую биржу России — РТС и работали с ФКЦБ над созданием веб-сайта и службы общественной информации — первой в своем роде, созданной российским ведомством.


Ричард Бернард — исполнительный вице-президент и главный юрисконсульт Нью-Йоркской фондовой биржи;

Анатолий Чубайс — генеральный директор РАО «ЕЭС России», крупнейшей энергетической компании страны. Пережил покушение на улицах Москвы в апреле 2005 года;

Егор Гайдар — руководит Институтом экономики переходного периода, известным московским аналитическим центром;

Джонатан Хэй женился на Элизабет Хеберт после завершения Гарвардского проекта в России; он является юристом в лондонском офисе Cleary Gottlieb Steen & Hamilton и в настоящее время находится в отпуске;

Элизабет Хеберт покинула «Паллада Эссет Менеджмент» осенью 2005 года. Фирма была продана State Street Global Advisors в 1998 году; в 2005 году, согласно сообщениям российских СМИ, State Street продала «Палладу» московской структуре под названием «Группа инвестиционных фондов России»;

Холли Нильсен — международный юрисконсульт и соруководитель российской практики в Debevoise & Plimpton в Москве;

Андреа Рутерфорд живет в Массачусетсе, куда переехала в 2004 году после пяти лет работы в должности управляющего директора Brunswick UBS в Москве;

Джеффри Сакс — директор Института Земли при Колумбийском университете и специальный советник Генерального секретаря ООН Кофи Аннана;

Андрей Шлейфер — штатный профессор экономики в Гарварде. В текущем учебном году находится в отпуске. Много путешествует, обильно публикуется и широко цитируется как эксперт в различных областях экономики;

Дмитрий Васильев — первый заместитель генерального директора по стратегии и корпоративной политике российской энергетической компании «Мосэнерго»;

Юлия Загачина — руководит «Первым специализированным депозитарием» (бывший «Первый российский специализированный депозитарий») в Москве. Выступала в качестве свидетеля, сотрудничавшего со следствием, по делу США против Гарварда, Шлейфера, Хэя и др., воспользовавшись Пятой поправкой и получив иммунитет от преследования перед дачей показаний большому жюри;

Нэнси Циммерман — управляет Bracebridge Capital в Кембридже, через Массачусетс-авеню от Гарвардского двора. — Д.МакК.

Перевод статьи How Harvard Lost Russia

Тэги: Общество, Экономика

04.05.2026