1914 год не имеет прецедентов в анналах Фондовой биржи (THE NEW YORK STOCK EXCHANGE). Сегодня (1915), когда великие потрясения еще свежи в памяти, нам не нужен пересказ их деталей. Однако время быстро стирает даже самые острые воспоминания, а Уолл-стрит — и вовсе край беспамятства. Новые мировые события наступают в финансовом квартале с такой скоростью, что величайшие из них вскоре исчезают из виду. Посему автор считает своим долгом сохранить для биржевого сообщества хронику столь знаменательной эпохи, написанную тем, кто наблюдал всю картину целиком.

Архивы Биржи, разумеется, сохранят протоколы комитетов и документы, отражающие былое, но сухая летопись эта увидит свет лишь по требованию судов или законодателей. Вот почему представляется нелишним извлечь из нечитаемой массы протоколов суть событий 1914 года и облечь её в форму, доступную для обозрения заинтересованным лицам.


За второй век своего существования Нью-Йоркская фондовая биржа закрывалась лишь дважды. Первый раз — в панику 1873 года (отголосок Гражданской войны), когда торги приостановили на десять дней. Второй — с началом Мировой войны в конце июля 1914-го. По серьезности причин эти события несопоставимы. В 1873-м кризис, при всей его остроте, носил локальный характер — Биржу закрыли постфактум в целях получения передышки после финансового удара. В 1914-м финансовое землетрясение невиданной силы сотрясло все центры цивилизованного мира, закрывая рынки один за другим, пока Нью-Йорк, последним, не приостановил работу, дабы упредить сокрушительный крах. Четыре с половиной месяца простоя против десяти дней 1873 года красноречиво свидетельствуют о масштабе катастрофы.

К панике 1907 года рынок готовился с тревогой, тогда как Венесуэльская паника 1895-го грянула как гром среди ясного неба. К последнему типу относится и потрясение 1914 года. Несмотря на армии в боевой готовности и дипломатические трения, американская публика не верила в мировую бойню. До последней минуты казалось немыслимым, что узы цивилизации порвутся в одночасье. Уолл-стрит застигли врасплох, и ошеломляющая быстрота перехода от прочного мира к ужасу войны не оставила времени на обдумывание защиты от надвигающейся беды.

К параличу от скорости событий добавилось осознание полного отсутствия прецедентов. Опыт — наш компас в бурных водах — отсутствовал. Мировых войн в условиях современной промышленности и финансов ещё не знали, и никто не мог представить последствий или немедленных действий. Эти обстоятельства следует помнить всякому, кто желает справедливо оценить поведение финансового сообщества в час испытания.

Ко времени удара биржевая конъюнктура была отчасти благоприятной. Спекуляция несколько лет пребывала в застое, цены не запредельны, позиции не раздуты. Случись война в 1906 году при тогдашнем уровне цен — страшно помыслить о последствиях. Более того, неопределенность из-за нового, непроверенного законодательства породила солидный объём коротких позиций, ставший лучшей защитой от обвального падения. Именно этот фактор обеспечил поразительную устойчивость нью-йоркских цен в последние дни перед закрытием, о чем не мешало бы знать невежественным хулителям коротких продаж.

За неделю до 31 июля, когда прочие мировые рынки фактически замерли, Нью-Йорк держался стойко. Снижение котировок 30 июля хоть и стало резким, признаков коллапса не являло. Рынок оставался устойчивым до последней минуты, ссуды до востребования выдавались под умеренный процент. Тем сложнее вставал вопрос: доколе сохранять нашу Биржу открытой?

Закрыть организованный публичный рынок ценных бумаг — мера величайшей ответственности. Для Нью-Йорка, одного из четырех столпов мировых финансов, ответственность эта неизмерима. На непрерывности рынка зиждутся колоссальные ссуды под залог котируемых бумаг, и в кризис бесчисленные лица прибегают к нему для мобилизации средств и спасения прочего имущества, а обладатель наличности видит в нем быстрейшее и надежнейшее поприще для прибыльного размещения капитала — деловой мир сверяется с ним как с барометром конъюнктуры.

Прибавьте к этому спекулятивные обязательства, взятые по всему миру в расчёте на бесперебойность рынка: внезапное устранение последнего ввергает их в крайнюю степень неопределенности. Становится очевидно, что закрытие Биржи несет тяготы и несправедливость многим. В тяжёлые времена платёжеспособные фирмы стремятся принудительно исполнить контракты, дабы обезопасить себя от несостоятельных контрагентов — принудительная приостановка дел заставляет их нести риски слабых, лишая предусмотрительных заслуженной безопасности.

Взвесив всё это, власти Биржи обязаны воздерживаться от вмешательства, покуда сохраняется непрерывность котировок и находятся покупатели на падении. В период паники 1907 года открытый рынок не переставал давать средства нуждающимся продавцам и выгодные вложения обладателям сбережений. Закрытие тогда явилось бы чистым злом. Резкое падение цен — естественное и единственное лекарство от длительной сверхспекуляции — искусственно откладывать его значило бы лишь усугубить болезнь.

Руководствуясь этими соображениями, власти Биржи до 30 июля воздерживались от действий, хотя прочие рынки мира уже практически остановили торги. 30-го числа явились признаки надвигающейся паники. Обороты выросли, цены резко упали, и хоть деньги ещё можно было занять, к закрытию воцарилась глубокая тревога.

Днём 30 июля должностные лица Биржи совещались с ведущими банкирами. Вести из-за границы были угрожающими, падение цен — пугающим, но коллапса пока не случилось и денежной паники не возникло. Банкиры единодушно сочли, что закрытие может стать неизбежным вскоре, но сейчас спешить не стоит, и решили дождаться утра. Меж тем несколько членов Руководящего комитета (Governing Committee), убежденные в неотвратимости закрытия, настаивали на немедленных действиях вопреки мнению банкиров. Нерешительность эта, удивительная для стороннего взгляда, была естественным плодом беспрецедентной ситуации. Кризис развился столь внезапно и являл столь полное отсутствие исторических параллелей, что даже самые осведомленные люди растерялись.

К вечеру 30-го среди крупных брокерских домов стремительно крепло убеждение в необходимости закрытия. До поздней ночи Президент Биржи получал депеши отовсюду с настоятельными призывами к действию. Паралич фондовых бирж мира стал всеобщим: Монреаль, Торонто, Мадрид закрылись 28 июля; Вена, Будапешт, Брюссель, Антверпен, Берлин, Рим — 29-го; Петербург, Южная Америка и Париж (сначала кулиса, затем сама Биржа) — 30-го. Утром в пятницу 31 июля официально закрылся Лондон. Откройся в то утро Нью-Йорк, он остался бы единственным рынком, куда могла бы излиться всемирная паника.

Руководящий комитет был созван к девяти утра. Многие члены крупных фирм явились сообщить о лавине приказов продавать по любым ценам и о паническом настроении держателей бумаг по всей стране. Описать нервное напряжение полусотни людей, собравшихся под гнетом мысли, что через сорок пять минут грянет неслыханная катастрофа, невозможно. Решили немедленно начать заседание, но тут поступил звонок от банкиров, просивших дождаться итогов их совещания.

Служащий, обязанный ударять в гонг к открытию в десять утра, получил приказ ждать личного распоряжения Президента. Установили телефонную связь с помещением банкиров и в мучительной неизвестности ожидали исхода. К без четверти десять оставалось лишь пятнадцать минут. Брокеры заполняли зал; приказы продавать по паническим ценам сыпались градом; десять часов близилось; все понимали, что открывать нельзя, но от Комитета не поступало ни слова.

В пятнадцать минут одиннадцатого, так и не дождавшись вестей от банкиров, Комитет начал заседание. Тотчас доставили два сообщения. Первое — от Президента Расчетной палаты: «Мы согласны. Это не наша инициатива, но если Биржа желает закрыться, мы не возражаем». Второе — от крупного банковского президента: закрытие было бы грубой ошибкой, он против. Приступили к голосованию. Эрнест Гросбек (Ernest Groesbeck) внёс предложение закрыть Биржу до особого распоряжения — принято значительным большинством, хотя и не единогласно. Затем он предложил приостановить учёт ценных бумаг до дальнейших указаний — принято единогласно. Третьим предложением создали Особый комитет (Committee) из четырёх членов и Президента для рассмотрения всех вопросов, связанных с приостановкой учёта ценных бумаг. Заседание закрыли без четырех десять. В тот же миг решение о закрытии передали на тикерную ленту, и бурлящий зал узнал новость до удара гонга. Секретарь Биржи Джордж Илай (George Ely) огласил формальное объявление с кафедры председателя под одобрительные возгласы. Президент немедленно назначил господ Помроя (H. K. Pomroy), Гросбека (Ernest Groesbeck), Геддеса (Donald G. Geddes) и Страйта (Samuel F. Streit) в состав Комитета Пяти (Committee of Five), и началось долгое, томительное четырёхмесячное ожидание.

События эти, сжатые в несколько лихорадочных часов и казавшиеся участникам скорее кошмаром, нежели явью, содержат примечательные детали. Заметим, что голосование не было единогласным — столь сложна была ситуация, что даже в последний миг двое-трое добросовестных людей колебались. Важно и то, что Биржа закрылась сама, по собственной воле, без принуждения извне. Профессиональные недруги учреждения лживо утверждали, будто закрытие навязали банки, либо члены Биржи подверглись давлению. В действительности влиятельная часть членов — главы крупных комиссионных домов — ещё вечером 30-го сочли меру неизбежной, а утром 31-го их представители в Комитете взяли ответственность на себя, не дожидаясь выводов банкиров.

Сразу после закрытия Президент посетил президента одного из крупнейших банков, протестовавшего против этой меры. Тот, совещаясь с представителем частного банкирского дома, назвал закрытие прискорбной ошибкой, упущенной возможностью сделать Нью-Йорк финансовым центром мира. По их словам, откройся рынок, банки пришли бы на помощь. Они признали, что Биржу отчасти извиняет медлительность самих банкиров, не уведомивших о готовности поддержать денежный рынок.

Можно смело утверждать, что через сутки оба джентльмена — и весь Уолл-стрит — переменили мнение. Взлет вексельного курса Лондона до невиданных $7; подъем учетной ставки Банка Англии до 10% при одновременном набеге на него, стоившем потери £10,5 млн золотом за неделю; падение резервного отношения с низких 40% до коматозных 14,62%; снижение избыточных резервов нью-йоркских банков Расчетной палаты на $50 млн ниже законного минимума — всё это убедило бы и закоренелых скептиков.

Грозный масштаб бедствия прояснился через несколько дней после 1 августа. Европейские продажи шли и до войны, но в последние дни их остановили запретительный вексельный курс и риск морской перевозки. Однако вечером 30-го паника охватила уже и американскую публику, и утром 31-го брокерские конторы были завалены приказами продавать за бесценок. Откройся рынок в ту пятницу, традиция «Чёрной пятницы» обрела бы зловещий смысл, не снившийся прежде.

В былых американских паниках заграничные рынки приходили на выручку: ввоз золота, иностранные займы, покупки из-за рубежа предотвращали катастрофу. Теперь наш рынок стоял один, без поддержки; невообразимый судорожный припадок охватил планету; паника ширилась; оцепенели даже охотники за дешевеющими активами; покупателей практически не было. Получасовое заседание Биржи вызвало бы полный ценовой крах, массовую несостоятельность брокерских домов, приостановку всей деловой жизни; банки, держатели нереализуемого залога, пошатнулись бы; лопнули бы крупные учреждения, началось бы изъятие вкладов из сберегательных касс. Рассуждать о конечных последствиях бесполезно. Достаточно сказать, что эти грозные беды предотвратило в самый последний миг быстрое и решительное вмешательство Биржи.

Всякое решительное действие рождает критиков. Одни упрекали, что Биржу закрыли слишком рано, усиливая панику (большинство их переубедилось по мере прояснения обстановки). Гораздо больше голосов раздавалось, что закрылись слишком поздно; утверждали, что, сделай это несколькими днями ранее, удалось бы избежать заметного падения цен. Странно, что последние критики не учли, каким благом было для тревожных августовских дней иметь рынок ликвидированным настолько, насколько возможно без катастрофы, при относительно низком уровне цен закрытия. Насколько труднее было бы сохранять ситуацию перед лицом падающих цен, будь официальное закрытие на десять-пятнадцать пунктов выше. Истина в том, что Биржу закрыли в самый подходящий момент. Рынок держали открытым, покуда ликвидация шла безопасно (тем колоссально облегчив давление периода приостановки), и захлопнули в миг нависшего коллапса.

Сказанное наводит на размышления о поползновениях правительственного вмешательства или контроля над Биржей. Закрытие требовало немедленных решений от людей, досконально знавших обстановку, в срок, измеряемый минутами. Потребуйся убеждать незнакомых с деталями чиновников и преодолевать трение госмашины — финансовый мир был бы повержен прежде первого движения. Будь Биржа инкорпорированным органом и закройся при существовавших разногласиях, возможен был бы временный судебный запрет, сковывающий свободу действий. Пока разбирали бы его существо, вред был бы нанесен, и множество невинных пострадало бы. Полнота власти у группы посвященных лиц, способных действовать без промедлений и помех, отвела беду, которую без преувеличения можно назвать национальной.

Вне тесных пределов Уолл-стрит вряд ли когда оценят, что Биржа нежданно стала стражем общенациональных интересов и что быстрые, энергичные действия тридцати шести человек, принявших на себя страшную ответственность 31 июля, спасли финансовую систему Америки. Спасая общество, они спасали и себя — но так же поступают солдаты, побеждающие на поле брани, и корыстный мотив не отменяет долга благодарности. Когда в грядущем вечный вопль против Биржи будут раздувать умы, примечающие лишь неотделимые от всякого людского учреждения пороки, пусть хоть изредка раздастся дружеский голос, напоминая миру о тридцать первом июля тысяча девятьсот четырнадцатого года.


Тем же утром Комитет Пяти избрал Президента Биржи своим Председателем. Острый кризис миновал, угроза катаклизма отведена, но оставшаяся обстановка была чревата задачами, полными неопределенности и опасностей.

Каков будет эффект закрытия? Прежде, когда биржевые механизмы давали сбой или отключались, стихийно возникал нерегулируемый рынок. Во время Гражданской войны, когда объем спекуляции перерос возможности старого Совета брокеров (Board of Brokers), непрерывный рынок сложился отчасти на улице, отчасти в подвале под названием «Угольная яма» (Coal Hole), процветая днём и продолжаясь вечерами в холле «Отеля на Пятой авеню» (Fifth Avenue Hotel). Обороты там превосходили биржевые, и через несколько лет членов «Открытого совета брокеров» (Open Board of Brokers) приняли в состав Биржи единым списком. Однако, приостановка 1873 года была слишком коротка, но сделки за наличные шли безостановочно.

Повторится ли подобная ситуация? Многое зависело от срока закрытия, но никто не мог его предсказать. Огромный массив контрактов от 30 июля оказался заморожен. Как долго удастся откладывать их исполнение и, главное, долго ли банки, ссужающие деньги под залог, воздержатся от требований пополнения обеспечения, лишившись мерила его стоимости? Над своими членами Биржа имела твердую власть, и прочие биржи страны, надо полагать, сотрудничали бы с ней, но оставалась масса независимых дилеров и аукционистов, способных образовать рынок. Если бы падающие цены устанавливались через подобные каналы, а пресса сочла бы нужным обнародовать их, закрытие Биржи не спасло бы от паники и бедствия.

Удрученный этими соображениями и гнетущим чувством ответственности, Комитет Пяти начал свою работу утром 31 июля. Первым делом решили связаться с Комитетом Банковской расчетной палаты (Bank Clearing House Committee). Президент Палаты Фрэнсис Хайн (Francis Hine), приглашенный на заседание, огласил следующее заявление:

«Комитет Расчетной палаты, собравшись сего утра ввиду закрытия Биржи, выразил мнение, что деловое и финансовое положение Нью-Йорка и всей страны в основе своей здорово, но события в Европе требуют крайней осмотрительности. Закрытие Биржи — разумная предосторожность, ибо вся Европа склонна превратить её в рынок сбыта для чего угодно. В нашей стране нет причин для серьёзных перебоев в обычном ходе дел, финансовых или торговых».

Председатель Биржевой расчетной палаты доложил, что все чеки клиринга акцептованы, после чего уведомили членов о получении расчетов в обычный час. Так урегулировали разницы по сделкам 30 июля — первый обнадеживающий шаг. Также разрешили предложение ссуд до востребования в зале Биржи.

На втором заседании 1 августа сразу встал первый из длинной череды вопросов, порожденных закрытием. Брокерский дом, ведущий дела с Европой, указал, что арбитражеры, продававшие бумаги в Нью-Йорке и покупавшие их в Лондоне, совершали учёт и поставку ценных бумаг, занимая акции в Нью-Йорке. Купленные в Лондоне бумаги должны были быть поставлены в США, но обычный способ их финансирования путем возврата ранее занятых акций прерван приостановкой контрактов. Это грозило серьезными осложнениями, так как ссуды до востребования почти исчезли, и получатели зарубежных бумаг могли не найти средств для оплаты. Поскольку поставки бумаг в тот день не ожидалось, Комитет отложил решение, выигрывая время на обдумывание.

Второй задачей стала просьба разрешить продажу бумаг вне Биржи. Фирма «S. H. P. Pell & Co.» приостановила платежи, и кредитор хотел реализовать залог. Заявителям указали на статью Устава, обязывающую членов закрывать контракты с несостоятельными должниками в стенах Биржи. Поскольку Биржа закрыта, это положение давало ответ без отдельного вмешательства Комитета.

С момента закрытия нарастал нажим с требованием определить, когда и как Биржа откроется. Желание прояснения ситуации было всеобщим, а по мере осознания тяжести положения возникла тревога, чтобы открытие, главное, не оказалось преждевременным. Понимая, что страх необдуманных действий подрывает восстановление доверия, Комитет Пяти 3 августа выпустил следующее сообщение:

«В ответ на запросы о времени открытия Биржи Президент объявляет, что о таковом будет дано заблаговременное уведомление».

Опасения насчет опрометчивости Биржи рассеялись лишь после неоднократных заверений должностных лиц действовать исключительно сообща и по согласованию с банками.

К понедельнику 3 августа поток писем с запросами, советами и предложениями стал постоянным. Скоро выяснилось, что потребуется множество собеседований для обеспечения сотрудничества и получения сведений. Резолюция Руководящего комитета, учредившая Комитет Пяти, лишь предписывала рассматривать вопросы и докладывать «при первой возможности». Явно невыполнимое условие: огромный объем надвигающейся работы нельзя было переложить на плечи всего Руководящего комитета. Осознав это, Комитет Пяти попросил созвать чрезвычайное собрание в полдень того же дня и представил резолюцию, принятую единогласно:

«Постановлено: Особому комитету Пяти, назначенному 31 июля, настоящим предоставляется право в период закрытия Биржи решать все вопросы, касающиеся дел Биржи и ее членов».

Подобное решение, продиктованное исключительностью момента, было беспрецедентным в истории Биржи — никогда прежде столь обширные полномочия и ответственность не возлагались на ограниченный круг лиц.

Облеченный всей полнотой власти, Комитет вновь заседал днем 3 августа и сразу столкнулся с запросом о границах допустимого для членов вне Биржи. После долгого обсуждения приняли следующее мнение:

«Закрывая Биржу, подразумевали прекращение торговли, и долг лояльных членов — подчиниться. Если в вашу контору поступят дела, требующие совершения сделки, производите таковую сколь возможно тихо и не допускайте публикации котировки».

Политика эта была менее строгой, чем впоследствии, когда рост стихийного рынка увеличил опасность.

Вместе с внебиржевыми сделками встал тесно связанный вопрос о публикации котировок. Аукционисты Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии и Чикаго были немедленно призваны к сотрудничеству — через них самих и через их банкиров. Задача была щекотливой, ибо приходилось убеждать воздержаться от ведения дел, но неожиданная любезность и дружелюбие аукционистов облегчили ее. Лояльность их была такова, что ни одной продажи котируемых или некотируемых бумаг в аукционных залах страны не состоялось до минования острейшей фазы кризиса.

Однако цены могли возникнуть не только в аукционах. Сделки грозили вспыхнуть в самом неожиданном месте, и требовалось не допустить до публики тревожных котировок. Здесь сотрудничество прессы было насущно необходимо. Добиться его поначалу было нелегко. Финансовые обозреватели ежедневных газет, информационных агентств, специализированных изданий и иногородних корреспондентов (всего около ста штатных сотрудников) оказались в странном положении. Война вызвала сокращение рекламы, удорожание бумаги и кабельных сообщений. Газеты, при падающих доходах, увольняли служащих и урезали жалованье. С закрытием Биржи финансовые писатели первыми ощутили тяготы.

На тех, кто сохранил места, легла двойная ответственность: толковать массу фантастических слухов во времена взвинченных нервов и искаженных перспектив, избегая публикации панических  материалов и одновременно снабжая публику надлежащей информацией. В такой обстановке кое-где возникало естественное нетерпение возобновить торги, порой проявлялась склонность печатать известия, способные повредить усилиям по успокоению и благоразумному совету. Временами было трудно удержать от огласки цены так называемого «сточного» рынка (gutter market) на Нью-стрит. И все же в целом справедливость и дух сотрудничества этих господ в трудный час были выше похвал. Одна газета по просьбе Комитета без колебаний сняла доходную страницу мелких объявлений о внебиржевых сделках. Другие помогали пресекать сомнительную рекламу, а иногородние корреспонденты охотно соглашались не передавать тревожных слухов. Словом, финансовые отделы всей прессы приняли положение философски, безропотно неся убытки и безоговорочно поддерживая необходимые ограничения.

Лояльность прессы и аукционистов стала одним из решающих факторов успешного преодоления критического периода.

Напомним: утром 31 июля Руководящий комитет не только закрыл Биржу, но и приостановил учёт и поставку ценных бумаг, дабы предотвратить неплатежеспособность покупателей, лишенных рынка ссуд до востребования. При первой возможности Комитет Пяти запросил у Председателя Биржевой расчетной палаты точные цифры неисполненных контрактов. Оказалось: открытые балансы по клирингу на $38,7 млн и внеклиринговые контракты примерно на $61 млн — итого около $100 млн продаж 30 июля, поставка по которым была заморожена. Первейшим шагом к оздоровлению и подготовке почвы для открытия было урегулирование этой гигантской массы контрактов, дабы неизбежные крахи, если таковые случатся, состоялись заблаговременно.

Полагая, что многие покупатели 30 июля способны оплатить покупки даже в разгар кризиса, Комитет счел разумным облегчить немедленное исполнение контрактов по взаимному согласию и 4 августа выпустил уведомление:

«Особый комитет Пяти разъясняет, что резолюция о приостановке поставок не запрещает расчетов по обоюдному согласию, где таковые осуществимы. Расчетная палата Биржи готова советовать и помогать по личному обращению».

Комитет Расчетной палаты по просьбе Комитета Пяти тотчас взялся помогать членам в закрытии контрактов, предоставив для того свой штат. Ежедневные заседания, личное участие, такт и усердие принесли поразительные плоды: уже к 22 сентября объявили, что поставка по всем клиринговым балансам завершена, за исключением нескольких фирм, переданных в конкурсное управление. С ними рассчитались чуть позже, тогда же завершили и громадный объем внеклиринговых контрактов.

Это — одно из самых изумительных и отрадных обстоятельств кризиса. Примерно за семь недель, при отсутствии денег и разгаре паники, колоссальный портфель замороженных обязательств был погашен добровольным сотрудничеством, без всякого принуждения. Кое-где корысть или равнодушие тормозили дело, но воздействие и убеждение Комитета приводили к урегулированию.

Достижение это не только покрывает неувядаемой славой членов Биржи, свидетельствуя о прочности их дел и ревности к общему благу, и вызывает глубокую признательность Комитету Расчетной палаты, неделями трудившемуся над устранением препон, но и оправдывает приверженность Нью-Йоркской биржи системе ежедневных расчетов. В крупных европейских центрах с их торговлей на двухнедельный срок восстановление сделок было страшно осложнено геркулесовой задачей ликвидации старых контрактов за много дней. В Нью-Йорке, когда условия позволили открыть Биржу, все старые обязательства членов были погашены за два месяца до того. Существуй у нас, как в Европе, «торговля по счёту» (trading for the account), каждый добавочный день контрактов сверх $100 млн 30 июля задерживал бы расчеты, и без того долгое открытие отодвинулось бы еще далее.

4 августа перед Комитетом встала во весь рост проблема, обозначившаяся на другой день после закрытия. Делегация домов, торгующих за европейский счет, заявила, что примерно на $40–$50 млн бумаг прибудет «на этой неделе, начиная с завтрашней среды», с переводными векселями, требующими оплаты. Эти якобы огромные партии были проданы на нашем рынке за иностранный счет, а для немедленной поставки по нашей системе акции заняли в Нью-Йорке. Приостановка исполнения контрактов лишила возможности возвратить занятое, поставив фирмы перед выбором: допустить протест векселей либо финансировать поступающие бумаги до возобновления свободного обращения контрактов.

При почти полном отсутствии денег и всеобщей панике эти заявления явились тяжким ударом для Комитета Пяти. Кое-кто из банкирских домов предложил просто обязать заимодавцев акций принять их обратно. Этот нехитрый рецепт, утешительный для заемщика, Комитету не помогал — он лишь перекладывал бремя финансирования с одних брокеров на других и поднимал опасный вопрос общего принудительного исполнения контрактов по займам. По зрелом обсуждении решили прибегнуть к помощи банков Расчетной палаты (Bank Clearing House). Комитет Пяти направил туда сообщение с изложением обстоятельств и просьбой о встрече. Встреча была назначена на утро 5 августа. Председатель Помрой (H. K. Pomroy), взяв с собою Сатро (Richard Sutro) как представителя заинтересованных фирм, отправились на переговоры.

Банкиры Расчетной палаты справедливо указали, что решать проблему можно, лишь зная точную сумму требуемых денег, а не приблизительные оценки. Представители Биржи обязались добыть точные сведения. Вернувшись, Комитет Пяти разослал ряду членов, ожидавших европейские векселя, следующий запрос:

«Особый комитет Пяти просит к трем часам сего дня сообщить число и суммы векселей, ожидаемых вами из Европы на прибывающих ныне или впоследствии пароходах. Желательно знать объем по каждому пароходу отдельно. Если какие-либо уже профинансированы, укажите это. Сообщите также, по возможности, банки, трастовые компании или банкирские дома, от коих ожидаются векселя. Сведение конфиденциально; просьба не обсуждать с посторонними. Ответ с подателем сего — для облегчения финансирования».

К трм часам того же дня от тринадцати фирм поступили ответы: ожидают бумаги на «Олимпике» (Olympic) и «Мавритании» (Mauretania), а также имеют извещения об отправке прочих без указания парохода. Сумма векселей — примерно $4,5 млн. Двенадцать фирм допускали возможность, но не уверенность в поступлении бумаг примерно на $4 млн. Ещё двенадцать либо не ждали ничего, либо уже изыскали средства. Эти цифры — куда ниже первоначальных оценок — принесли огромное облегчение и были немедленно сообщены Комитету Расчётной палаты. После совещания с банкирами Комитет Пяти известил фирмы, ожидающие предъявления векселей:

«Члены Биржи, коим предъявлены заграничные векселя, приглашаются завтра, 6-го числа, в 9 утра в кабинет Секретаря с подробностями сделок. Будут приложены усилия к облегчению урегулирования».

Наутро немногим фирмам, имевшим векселя к оплате в тот день, два банка и трастовая компания предоставили ссуды из 8%. Объем бумаг, причитавшихся из Европы, был, несомненно, велик, но основная масса их не была ещё отгружена, и отправку отложили на неопределённый срок. Изумительное заявление о $40–$50 млн, готовых выгрузиться в Нью-Йорке, любопытно как иллюстрация истерического состояния многих дельцов того времени. В итоге стоимость проданных на срок бумаг, под которые занимали акции в Нью-Йорке, составила $20 млн. То, что сумма не возросла в критический момент переговоров, во многом заслуга Комитета, созвавшего арбитражные дома и добившегося от них согласия телеграфировать европейским корреспондентам о прекращении отгрузки бумаг ввиду невозможности возврата займов и поставки. Это был важный шаг в верном направлении.

Из-за внезапного и сильного наплыва дел, обрушившегося на Комитет Пяти чуть не с первого дня, некоторые вопросы поневоле упускались из виду. Среди них — ставка процента по замороженным открытым контрактам. Вопрос затронули лишь 4 августа, постановив:

«Особый комитет постановляет, что процент по поставке из расчета 6% годовых начисляется с 5 августа на все неурегулированные контракты, за исключением случаев, когда получатель бумаг известит поставщика за день о готовности принять и оплатить их. По продажам облигаций 30 июля процент по купонной ставке начисляется по 31 июля, с 31 июля по 5 августа облигации идут «без процента», далее — 6% на задействованную сумму с вышеуказанным исключением».

Поскольку ранее никаких распоряжений не было, а ряд частных расчетов уже состоялся, Комитет благоразумно воздержался от придания постановлению обратной силы, назначив 6% с 5 августа. В некоторых случаях пятидневный льготный срок причинял финансовые потери, но их безропотно сносили ввиду чрезвычайности обстоятельств.

В тот же день Комитет получил первое указание на то, что не все члены Биржи ещё осознали нужды и опасности момента. Балтиморская фондовая биржа (Baltimore Stock Exchange) сообщала:

«Один представительный нью-йоркский биржевой дом позволил себе явиться прямо в здешнюю трастовую компанию и предложить облигации, котируемые на обеих биржах, с большой уступкой».

Комитет ответил:

«Особый комитет поручил мне уведомить вас, что, по его мнению, сбивание цен на бумаги там, где под них ссужают деньги, в высшей степени предосудительно, и членам Биржи не подобает сим заниматься. Буду признателен за имя виновного».

В оправдание биржевого дома можно заметить, что 1 августа, на другой день после закрытия, полного понимания серьезности положения ещё не было.

К 5 августа работа Комитета приняла ту форму, которая сохранялась неизменно до самого открытия Биржи четыре с половиной месяца спустя. Непрерывный поток сообщений, письменных и устных, заполнял дни с девяти утра до шести вечера. Спрашивали совета, предлагали мыслимые и немыслимые планы, но главное — приносили груды проблем и затруднений, порожденных поломкой всего финансового механизма.

Усилия Комитета по распутыванию этого клубка вели к изданию ряда постановлений, обязательных для всех членов. Постановления оглашались через тикер, но с 5 августа их стали также рассылать в циркулярах, чтобы каждый имел полную картину. Отрадно отметить, и для Комитета, и для Биржи в целом, что ни одно из многочисленных постановлений не провалилось и не было отменено, и все приняты членами без возражений или серьезной критики. В тех немногих случаях, когда поступали сигналы о нежелании подчиняться, апелляция к лояльности и здравому смыслу всегда возвращала строптивых к порядку.

5 августа вышел особый циркуляр в ответ на непрестанные запросы о дозволенности каких-либо сделок купли-продажи в период закрытия. В нем говорилось:

«Закрывая Биржу, Руководящий комитет имел намерение приостановить все сделки с бумагами до урегулирования финансов и возобновления торгов. Возможны случаи, где исключение оправдано, при условии, что сделки служат общему благу, лишены спекулятивного характера и не совершаются публично. Однако всякий член, участвуя в таковых, должен помнить о верности Бирже, духе правил и о том, не вредит ли его поступок общественному благосостоянию».

7 августа снова встал вопрос об открытии. Письмо из Балтимора настаивало на возобновлении торгов хотя бы облигациями, а газеты так добивались заявления, что Комитет санкционировал следующее:

«Комитет Пяти не станет рекомендовать Руководящему комитету открытия Биржи, покуда, по его суждению, финансовое положение того не оправдывает; как уже сказано, об открытии будет объявлено заблаговременно».

Вопрос о займах и ссудах бумаг встал тогда в двух аспектах: ставка процента и определение рыночной цены, по которой учитвыть займы. По первому Комитет 5 августа постановил: «Впредь до изменения процент по всем займам и ссудам бумаг составляет 6%». По второму (10 августа): «Займы и ссуды бумаг должны оцениваться по ценам закрытия четверга 30 июля 1914 г. по требованию любой из сторон».

Второе постановление закрепляло политику считать цены закрытия 30 июля рыночными, дабы все займы, денежные или бумажные, исчислялись на этом уровне. Следует всеми средствами противиться котировкам ниже 30 июля и убеждать кредитные учреждения признавать этот уровень базой для требований. Пока данная политика действенна, угроза финансового краха предотвращена.

Поскольку было постановлено, что ссудодатель акций, уведомив заемщика о готовности принять их обратно, прекращает начисление процентов по контракту, возник немалый спрос на новые ссуды взамен погашенных. Биржевая расчетная палата взяла на себя содействие в заключении новых ссуд, и это, вместе с переговорами о добровольном урегулировании старых контрактов, обрушило на неё огромный объём работы, который лишь нарастал вплоть до открытия Биржи.

Труд этот увеличило постановление от 11 августа:

«Если ссудодатель акций за день предупредит о готовности принять их, а заемщик не возвратит, процент прекращается. Расчетная палата готова советовать и помогать в заключении новых ссуд; обращаться туда лично».

В итоге возник спрос на заем бумаг по текущим ставкам, и Палата стала посредником в этих операциях.

Другое постановление от 11 августа о проценте гласило:

«По всем ссудам бумаг между членами после сего числа ставка устанавливается соглашением сторон, но не должна превышать 6%».

К одиннадцатому августа рост нерегулируемого стихийного рынка стал привлекать внимание Комитета. Все организованные биржи страны закрыты. Аукционисты лояльно воздерживались от продаж. «У Обочины» (Curb), признанный внебиржевой рынок, усердно помогал не допускать сделок. Независимые банкиры и учреждения не продавали даже собственных облигаций — на короткое время воцарился почти полный запрет на реализацию бумаг. Столь жёстокая узда, естественно, рождала давление, ищущее выхода. Сперва в Нью-стрит, позади Биржи, замечали кучки загадочных зевак. Один из членов Комитета Пяти, склонный и в мрачные дни подмечать смешное, заметил: «Уличный рынок, кажется, состоит из четырех мальчишек и собаки».

Вскоре, однако, украдчивое сборище разрослось в изрядную толпу, собиравшуюся с десяти утра до трех пополудни. Сначала сходились у самых дверей Биржи, потом переместились южнее, ближе к Расчётной палате. Объем сделок понемногу рос и не сходил на нет до самого открытия. По всей вероятности, существование этого рынка служило предохранительным клапаном, пока удавалось сдерживать его размеры. Абсолютный запрет продаж, продлись он слишком долго, мог вызвать взрыв, губящий ту самую цель, ради которой его ввели.

Покуда нерегулярная торговля оставалась в узких границах и не рекламировалась прессой, она давала выход безотлагательной ликвидации. Однако ей постоянно сопутствовала опасность разрастись до угрожающих размеров. Если бы ответственные круги, соблазнясь удобствами, предоставляемыми вольными брокерами, стали участвовать в создании уличного торжища, разразились бы те самые беды, предотвратить кои призвано было закрытие Биржи.

Посему власти Биржи обязаны были всеми силами сдерживать развитие этого рынка. Они не только воспретили членам участвовать в нем, но и склоняли посторонних не оказывать ему поддержки. Банки и кредиторов убеждали не признавать падающих уличных цен базой, дабы не раздувать торговлю. Несколько крупных учреждений, поначалу финансировавших уличные операции, удалось склонить к воздержанию. Прессу, при всей готовности порой оглашать низкие котировки ведущих бумаг, отвратили от регулярной публикации таких таблиц.

Поскольку выяснилось, что кое-кто из членов, лично воздерживаясь от торговли в Нью-стрит, косвенно способствует ей, проводя клиринг для уличных дельцов, Комитет 11 августа постановил: «Членам Биржи воспрещается предоставлять свои конторы для клиринга сделок, заключаемых не-членами, доколе Биржа закрыта».

В конечном счете рынок Нью-стрит принес больше пользы, чем вреда. Он разрядил обстановку, дав ход неизбежной ликвидации, и не разросся до гибельных размеров, хотя в течение долгой, томительной приостановки оставался постоянным и острым источником тревоги для Комитета Пяти.

К концу второй недели после закрытия из поступающих сообщений стало ясно, что есть немало покупателей, привлеченных низкими ценами последнего дня и готовых приобретать бумаги по ценам закрытия или выше. Очевидно, такие покупки инвесторов, способных изъять бумаги с рынка, сулили облегчение тем, чье положение было критическим, и тем самым укрепляли общую ситуацию. Эту возможность нельзя было предоставить в форме общего дозволения членам совершать частные сделки по ценам не ниже закрытия. Подобное широкое послабление в столь опасное время было бы чрезмерным риском. Прояви хоть один из тысячи членов нелояльность при осуществлении столь щекотливой привилегии и продай бумаги тайком ниже закрытия — весь план поддержания цен мог рухнуть.

Тщательно обдумав, Комитет решил использовать аппарат и штат Биржевой расчетной палаты для надзора и контроля над такими сделками и 12 августа издал постановление:

«Члены Биржи, желающие купить бумаги за наличные, могут направлять списки в Расчетную палату (Нью-стрит, 55), указывая объем и предлагаемую цену.

Заявки ниже цен закрытия 30 июля 1914 г. не рассматриваются.

Члены, желающие продать бумаги, но исключительно для облегчения собственных или клиентских нужд, могут направлять списки туда же.

Цены ниже закрытия 30 июля не рассматриваются».

Так возник рынок в Биржевой расчётной палате, действовавший до полного открытия Биржи. Огромные трудности и труды легли на Комитет Палаты по ведению этого необычного торга, и исключительный успех предприятия дает им право на вечную признательность. Сделки совершались так: обширный штат сводил заявки покупателей и продавцов, согласных на одинаковые объемы и цены. Палата уведомляла обе стороны, оставляя им осуществить поставку и платёж с обязательным извещением Палаты о завершении сделки.

Первые последствия этого канала для ограниченного рынка были обнадеживающими. Довольно значительный объем сделок начался сразу. Многие обладатели наличности, сочтя бумаги упавшими до бросовых цен, выступили покупателями и облегчили участь пострадавших от военного кризиса. Позже, когда ход войны принял более удручающий оборот, этот «рынок Расчетной палаты» (Clearing House Market) упал до произвольного минимума цен закрытия при большом избытке продаж над покупками, а «рынок Нью-стрит» (New Street Market) соответственно вырос. В самые мрачные дни депрессии цены немногих ведущих акций вроде «U. S. Steel» и «Amalgamated Copper» падали на улице на десять и более пунктов ниже закрытия 30 июля, а дела в Палате почти замерли. Но поздней осенью, когда бурный рост американского экспорта стал предвещать выправку вексельных курсов, уличные цены вновь поднялись до уровня Палаты, и сравнительно малый объем стихийного рынка сменился сравнительно крупным оборотом под надзором Биржи.

Любопытно отметить, что в цитированном постановлении, учреждавшем рынок при Палате, употреблялось разрешительное слово «могут». Кое-кто немедленно воспользовался этим, начав частные сделки между собой, ссылаясь на необязательность посредничества Палаты. Через несколько дней Комитет исправил текст, заменив «могут» на «обязаны». Ответственность за выпуск постановлений, служивших законом в этот критический период, становится яснее, когда видишь, что одно неудачно выбранное слово могло повлечь непредвиденные и опасные последствия.

Весь август на Комитет оказывали неослабное давление со всех мыслимых сторон, стремясь прорвать плотину, которой он сдерживал естественный ход сделок. Письменно и лично перед Комитетом люди из Биржи и со стороны добивались разрешения сделок по ценам ниже произвольного уровня закрытия. Помимо этой агитации, начало проявляться беспокойство на других биржах. Одно время фондовая биржа крупного соседнего города, разрешившая ограниченную торговлю по нью-йоркскому образцу, пожелала регулярно публиковать котировки в газетах; другой раз на Консолидейтед-стрит возникло движение за введение некоего ограниченного публичного торга в их зале. Комитету Пяти приходилось упорно и неустанно трудиться, сдерживая этот напор, и его усилия встречали деятельную и верную поддержку Комитета Банковской расчетной палаты, чье огромное влияние неустанно употреблялось во избежание какой-либо преждевременности.

1 сентября банки Расчетной палаты пожелали определить денежный объем бумаг, проданных Европой в Нью-Йорке, но еще не полученных, дабы знать вероятный спрос на ссудный рынок в случае их отгрузки. По предложению банкиров Комитет Пяти вызвал представителей всех фирм, ведущих зарубежные дела, и просил их срочно ответить на два вопроса:

1) Сумма, причитающаяся Европе за уже полученные, но еще не оплаченные бумаги;

2) Сумма, причитающаяся Европе за проданные, но еще не прибывшие бумаги.

Наутро ответы показали: первая сумма — $699 576,11; вторая — $18 236 614,15. Быстрота и точность, с какой добыли эти важные сведения без огласки и подрыва доверия, свидетельствуют об эффективности тесного сотрудничества банков и Биржи.

Среди множества каналов торговли бумагами, перекрытых 31 июля, первыми после бирж по значению шли так называемые облигационные дома. Эти фирмы, включая многих видных частных банкиров, вели крупную торговлю инвестиционными облигациями и в момент удара имели большие пакеты на заёмные деньги, которые в обычное время разместили бы среди клиентуры. Когда кризис начала августа развернулся, всё эти дома (в том числе и не члены Биржи) лояльно поддержали закрытие и воздерживались от сделок даже в частном порядке. Однако к середине августа некоторые стали проявлять явное беспокойство. Не урезание доходов при сохранении расходов смущало их — эту тяготу делил весь Уолл-стрит, а принудительное держание бумаг на банковских ссудах в критический момент, когда их, казалось, можно бы реализовать.

Многие утверждали, что осторожное размещение бумаг помогло бы делу: каждый инвестор-покупатель облегчает ликвидацию ссуд, ослабляет напряжение денежного рынка и сокращает навес предложения. С точки зрения самих облигационных домов или ссудного рынка в этой логике был резон, но имелась и другая, менее успокоительная сторона. Начни эти дома в ужасное время сбывать бумаги клиентам по падающим ценам, и стань эти цены известны (а они непременно стали бы), никто не мог предсказать последствий. Многие крупные учреждения — страховые компании, сберегательные кассы — держали средства в облигациях, многие кредиторы ссужали под залог облигаций, как подействовало бы на них появление публичных котировок падающего рынка, пусть даже по некотируемым бумагам?

Под влиянием этой серьезной неопределенности Комитет Пяти противостоял давлению некоторых представителей облигационных дилеров, впервые поднявших вопрос 19 августа. Несколько из них представляли важные фирмы и учреждения, не состоявшие членами Биржи и не обязанные подчиняться Комитету, что грозило напряженностью. В подобных случаях, когда независимое лицо и Комитет не приходили к согласию, установилась практика обращаться к банкирам Расчетной палаты как к последней инстанции. Банки, с их властью отзывать ссуды, имели влияние, достигавшее любого закоулка делового мира, а их огромные возможности чувствовать финансовый пульс делали их лучшими судьями допустимого риска. Состоялся ряд встреч между Комитетом Банковской расчетной палаты, представителями облигационных домов и Комитетом Пяти. На первой встрече банковские президенты решительно склонились к точке зрения Биржи, и решено было отложить рассмотрение отхода от статус-кво минимум на две недели.

Общая обстановка оставалась крайне критической весь август, и дальнейших шагов не предпринимали до 8 сентября. К этому сроку появился новый фактор. Приближались сроки погашения некоторых корпоративных обязательств, и рефинансирование их — будь то новые выпуски облигаций или краткосрочные ноты — требовало снятия запрета на размещение инвестиционных бумаг. Когда эта необходимость стала очевидной, сочли нужным ввести строгий надзор и ограждение при продаже облигаций и нот, и так называемому «Комитету Семи» (Committee of Seven), назначенному облигационными дилерами, поручили выработать план. В Комитет Семи вошли представители фирм: «Brown Brothers & Co.», «Guaranty Trust Co.», «Harris, Forbes & Co.», «Kissel, Kinnicutt & Co.», «Wm. A. Read & Co.», «Remick, Hodges & Co.» и «White, Weld & Co».

9 сентября этот Комитет выпустил следующее обращение к облигационным дилерам:

«Ваш Комитет рад сообщить, что финансовые нужды г. Нью-Йорка удовлетворены успешно, значительно прояснив ситуацию с заграничным вексельным курсом, существовавшую при нашем сообщении от 3 сентября.

Посему Комитет полагает, что размещение бумаг, принадлежащих дилерам, среди их частных клиентов следует одобрять там, где это не колеблет ссуд под залог. Комитет будет рад и впредь давать советы при возникновении таких возможностей. Все, что ведет к публичным котировкам или создает впечатление активного или даже полуактивного рынка, несомненно серьезно подорвет ссудную обстановку.

Сделки с охотниками за падающими в цене активами не должны поощряться. Комитет не одобрит завершения подобных сделок. Цены должны соответствовать духу, преобладавшему последние недели.

Признавая поддержку, оказанную банками и иными кредиторами дилерам, следует проводить политику направления выручки от продаж на погашение ссуд.

Комитет рассмотрел вопросы погашаемых обязательств городов и корпораций и полагает, что нынешняя обстановка не позволяет выпускать долгосрочные облигации. Рефинансирование следует осуществлять через краткосрочные заимствования.

Комитет Расчетной палаты и Комитет Фондовой биржи выразили признательность за сотрудничество, проявленное дилерами котируемых и некотируемых бумаг; если все будут стремиться блюсти дух проводившейся доселе политики, мы уверены, поводов для критики со стороны банков или Биржевого комитета не возникнет.

Ваш Комитет Семи продолжит ежедневные заседания в зале Совета директоров Chase National Bank с 11 до 12 утра для консультаций по любым вопросам, где мы можем быть полезны».

Практический план был таков:

Облигационные дома могли размещать собственные бумаги среди клиентов по ценам, одобренным Комитетом Семи. Все покупатели и продавцы облигаций, действующие лишь как брокеры, обязаны были подавать заявки в Комитет Семи (по некотируемым бумагам) или в Биржевую расчетную палату (по котируемым), и эти два органа определяли минимальные допустимые цены продаж.

Здесь был сделан важный шаг к ослаблению ограничений. Не только отменялся полный запрет сделок, характерный для начала кризиса, но и разрешались цены ниже закрытия 30 июля под надзором Комитета.

Как уже говорилось, Комитет Расчетной палаты был завален работой с момента закрытия: сперва урегулирование контрактов 30 июля, затем проведение новых сделок для желающих торговать по ценам закрытия или выше. Члены его не могли лично уделять время сложной задаче определения минимальных цен продаж котируемых облигаций. Решено было создать небольшой дополнительный Комитет из лиц, досконально знающих облигационный рынок, поручив им контроль за ликвидацией котируемых облигаций.

Осуществление плана натолкнулось на формальное препятствие. Назначать особые комитеты мог только Руководящий комитет Биржи, для чего требовался его созыв. В начале сентября настроения были еще столь критичны и каждый шаг Биржи столь пристально отслеживался, что созыв чрезвычайного собрания мог породить слухи и тревогу. Ввиду этого Комитет Пяти прибег к временной мере, пригласив трех членов Руководящего комитета с нужной квалификацией добровольно взять на себя совещательные функции по установлению цен котируемых облигаций. Избрали господина вице-президента Биржи Ньюкомба (C. M. Newcombe), Ремика (W. H. Remick) и Вуда (W. D. Wood).

19 сентября эти трое джентльменов охотно приняли на себя трудную и обременительную обязанность и на три месяца, забросив собственные дела, целиком посвятили ей время. Благодаря умному и рассудительному ведению деликатного дела — ликвидации котируемых облигаций, одновременно действенной и не ведущей к деморализации, они заняли место среди первых, кому финансовое сообщество обязано благодарностью.

К концу сентября описанными способами удалось наладить ограниченную ликвидацию котируемых акций, а также котируемых и некотируемых облигаций. Однако ничего не было сделано для некотируемых акций. Рынок «У Обочины» и некоторые видные независимые дома лояльно воздерживались от сделок, но стали появляться признаки возможного недовольства, и Комитет Пяти взялся искать предохранительный клапан и здесь. Механизм надзорного комитета доказал свою действенность в иных сферах, к нему и обратились. Разница была в том, что облигационные дилеры сами создали весьма дельный Комитет Семи, тогда как круг лиц, заинтересованных в некотируемых акциях, не выказал подобной солидарности, и Комитету Пяти пришлось проявить инициативу.

С этой целью привлекли Герберта Смайзерса (Herbert B. Smithers) для обсуждения возможности образовать комитет по надзору за возобновлением торговли некотируемыми акциями. Выбор пал на него, поскольку он состоял членом Биржи, а его фирма была среди ведущих дилеров по этим бумагам. Быстрота и энергия, с какими он взялся за предложенное дело, убедили Комитет в правильности выбора. Он немедленно приступил к организации комитета, и 24 сентября явился в Комитет Пяти с Гвинном (A. C. Gwynne), Хэтчем (F. H. Hatch), Локеттом (A. H. Lockett) и Маккормиком (E. K. McCormick). Эти джентльмены изъявили готовность действовать под председательством Смайзерса — план контроля рынка некотируемых акций был согласован.

Чтобы облечь этот Комитет (включавший двух членов Биржи, двух представителей крупных независимых дилеров и президента Ассоциации «У Обочины») полномочиями, Комитет Пяти предписал членам Биржи направлять предполагаемые сделки с некотируемыми акциями на его рассмотрение и подчиняться его решениям. Комитет Биржи, разумеется, мог связывать лишь собственных членов, но, поскольку львиная доля сделок с некотируемыми бумагами исходила от биржевых домов, ожидалось, что их поведение определит и поведение независимых дилеров. Ожидание в основном оправдалось, и торговля некотируемыми акциями пошла активно под описанной юрисдикцией.

Следует, однако, зафиксировать ради верной картины событий этой знаменательной поры, что гладкое и отрадное функционирование прочих комитетов, созданных для решения разных задач, в данном случае повторилось не вполне.

На первый взгляд условия по некотируемым акциям были тождественны таковым по некотируемым облигациям. И там и тут делом, находившимся отчасти в руках членов Биржи, отчасти у посторонних, должен был руководить смешанный комитет, представлявший обе группы. В случае с Комитетом Семи по облигациям надзор этот приняли и добросовестно соблюдали практически все. С некотируемыми акциями вскоре сложилось иначе. Почти сразу некоторые лица из этой сферы стали заявлять, что Комитет — самозваный, не представляет главных заинтересованных лиц, а будучи сам дилером в курируемых бумагах, не заслуживает доверия в смысле беспристрастности решений. После долгого ропота, выражавшегося в беседах с Комитетом Пяти, недовольство вылилось в письменный протест.

1 октября Комитету Пяти подали следующее заявление:

«Господа! Ввиду всеобщего недовольства среди членов и не-членов Биржи по поводу учреждения Комитета Пяти для надзора за сделками с некотируемыми бумагами, мы, нижеподписавшиеся, предлагаем вашему рассмотрению следующие рекомендации:

1) Состав Комитета изменить, дабы в него входили лица, не являющиеся дилерами.

2) По акциям, имеющим открытый или активный рынок, разрешить сделки без ограничений и отчетности перед Комитетом, при условии цен не ниже закрытия 30 июля 1914 г.

3) По бумагам, не имевшим активного или открытого рынка, считать ценами закрытия цены спроса, опубликованные в «Кроникл» от 1 августа.

4) По бумагам, где Комитет сочтет возможной торговлю ниже цен 30 июля, устанавливать минимальные цены на практически целесообразный срок, с предоставлением списка таковых заявителям. Полагаем, что проведение этих рекомендаций устранит критику нынешнего состава Комитета и повысит его действенность, обеспечив полное и сердечное сотрудничество всех брокеров и дилеров по данным выпускам».

В ответ Комитет Пяти указал, что во всех прочих случаях, когда для надзора за делами создавали комитеты, доверие к их добросовестности было всеобщим и не подвергалось сомнению. И Комитет Семи, и Комитет Расчетной палаты, и Комитет Трех, и сам Комитет Пяти — все облекались диктаторскими полномочиями в отношении дел, в которых их члены были лично заинтересованы. Чтобы сделать возможной торговлю некотируемыми акциями в то время, следовало предоставить аналогичные полномочия и оказать аналогичное доверие кому-либо. Комитет по некотируемым акциям не был самозваным, ибо возник по инициативе и предложению Комитета Пяти. Распускать его после начала работы и заменять другими лицами значило бы лишь возбудить новый антагонизм и погубить все предприятие. То, что члены его сами торгуют внебиржевыми бумагами, как раз и делает их способными судить о разумности устанавливаемых цен, а сомневаться в их честности не больше оснований, чем в отношении любых возможных преемников.

Так была занята твердая позиция в защиту нового Комитета, и он успешно вел работу до улучшения обстановки, позволившего самораспуститься. Приходится, однако, с прискорбием отметить, что мелкая зависть и недоверие, проявившиеся в этом эпизоде, продолжали сказываться урывками до конца. Отдельные лица чинили какие могли препятствия работе Комитета, составив тем самым единственное исключение из поразительной картины лояльности и самоотречения, явленной во всех прочих сферах.

Когда Биржа внезапно закрылась, огромное число людей — служащих самой Биржи и конторского персонала брокерских домов — осталось без дела. Едва выяснилось, что приостановка затянется надолго, остро встал вопрос о масштабах безработицы. Биржа немедленно подала великодушный пример, постановив сохранить весь штат без сокращения жалованья на все четыре с половиной месяца простоя. Перед брокерскими домами стояла задача труднее. Многие несли огромную арендную плату и постоянные издержки. Дела годами приносили скудную прибыль или убытки, и, не зная срока закрытия, они не решались брать на себя бремя, способное привести к краху. В итоге несколько сильных домов сохранили жалованье штату полностью, но большинство вынуждено было так или иначе сокращать расходы. Где-то урезали оклады, сохранив всех, где-то увольняли часть персонала. В результате множество несчастных либо вовсе лишились заработка, либо впали в крайне стесненные обстоятельства.

Любопытно, в связи с расхожим суеверием, будто Уолл-стрит населен беспринципными поклонниками доллара, неспособными к тонким душевным качествам, свойственным исключительно иным сферам, что нигде призыв к помощи нуждающимся не встречает более быстрого отклика, чем в зале Фондовой биржи. Хотя брокеры сами стояли перед неопределенно долгим голодным периодом — расходы шли, доходы иссякли, едва стало ясно, что конторские служащие Уолл-стрит жестоко страдают, немедленно началось движение по организации помощи.

Фаза чрезвычайных и беспрецедентных условий в финансовом квартале потребовала сокращения конторских расходов. Многие фирмы сохранили зарплаты полностью, но значительное число уволило от половины до двух третей служащих, а кое-кто и почти весь штат. К середине сентября нужда среди уволенных стала очевидной, когда Ноблаух (C. E. Knoblauch) предложил согласованные действия для чрезвычайной помощи, пусть временной. Ряд неформальных обсуждений и свидетельства более широкого поля деятельности, чем предполагалось вначале, привели к созыву собрания в конторе «Tefft & Company» и немедленному учреждению организации.

Избрав должностных лиц, утвердили следующий состав Комитета: Джеймс Мейбон (James B. Mabon), Ремик (W. H. Remick), Грэм Блэнди (Graham F. Blandy), Томас (R. H. Thomas), Прайс (W. W. Price), Холлинс (G. V. Hollins), Ноблаух, Хаусман (C. J. Housman), Сиденберг (G. M. Sidenberg), Таунсенд Лоуренс (Townsend Lawrence), Уилкокс (T. F. Wilcox), Эрастус Теффт (Erastus T. Tefft) в качестве председателя, Чарльз Бернем (Charles L. Burnham) в качестве секретаря и Эдвард Реслер (Edward Roesler) в качестве казначения.

Комитет наименовали «Комитет помощи служащим Уолл-стрит» (The Wall Street Employees' Relief Committee).  

Благодаря любезности г-на Кларенса Мэккея, безвозмездно предоставившего помещения на втором этаже здания «Коммершл Кейбл», 20 Брод-стрит, Комитет немедленно разместился там. Г-н Освальд Виллард также предложил временные комнаты в здании «Ивнинг Пост». Главной целью Комитета стало Бюро занятости — подыскивать места безработным и облегчать нужду. Условились, что всякий служащий Уолл-стрит, потерявший место из-за войны, имеет право на помощь; никакой платы не взималось. К биржевым членам и фирмам обратились с циркуляром о подписке на сбор средств; казначею поручили выбрать депозитарий. Регистрация хлынула потоком: в первый день подали свыше ста пятидесяти заявлений, за несколько недель их число перевалило за тысячу.

Отрадной чертой дела стало сердечное сотрудничество со всех сторон. Газеты давали бесплатные заметки и льготные рекламные тарифы; информационные агентства печатали любые объявления по запросу. Биржевой библиотечный комитет и секретариат предоставили пишущие машинки, множительную технику и рассылку циркуляров, меблировали комнаты и снабдили канцтоварами. Биржевые телеграфисты и прочие служащие почти поголовно вызвались добровольцами; отобранные из них оказали огромную помощь в создании картотеки, оказавшейся практичной и вполне удовлетворительной. Ценную помощь немедленно предложили Ассоциация телефонных клерков, Ассоциация служащих Уолл-стрит и Ассоциация телеграфистов Уолл-стрит.

Несколько случаев заболеваний, в том числе тяжелых, взял на себя д-р Л. А. Дессар, бесплатно лечивший всех направленных Комитетом и при необходимости устраивавший в больницы. Заявления обратившихся неопровержимо доказали, что число мужчин, женщин, девушек и юношей, остро нуждающихся в немедленном подыскании работы, было сильно недооценено, и явили безусловный довод в пользу существования Комитета.

Многие не испытывали непосредственной нужды в деньгах, но хотели работы; члены Комитета искали ее для них путем личных обращений ко всем знакомым работодателям и осторожной, продуманной рекламы в газетах. Достигнутые результаты оказались столь удовлетворительными, что на момент написания (15 мая 1915 г.) из более чем тысячи семисот заявлений постоянные места получили около семисот человек с весьма отрадным, учитывая обстоятельства, вознаграждением. Двести тридцать получили временную работу на срок от нескольких дней до нескольких недель, некоторые — по два-три раза. Четыреста девяносто были взяты обратно прежними нанимателями и отозвали заявления.

Многие места, полученные заявителями в период закрытия Биржи, были вне биржевой сферы, и клерки Уолл-стрит, при всей их признанной квалификации, будучи, так сказать, узко специализированы, часто с трудом или вовсе не могли приспособиться к незнакомой работе. Ввиду этого обстоятельства прогресс был по необходимости медленным, но итог показал его достаточную надежность.

Призыв к пожертвованиям встретил горячий и щедрый отклик. Были некоторые опасения на сей счет, но блестящий результат стал приятным сюрпризом. Обращения о взносах направлялись только к членам и фирмам Биржи, однако благодаря общему интересу и широкой огласке пожертвования поступали от великодушных друзей вне Уолл-стрит в поразительных размерах. Чеки на $1000 не были редкостью, и почти всегда с просьбой не оглашать имени. Известный художник сверх денежного взноса подарил Комитету одну из своих картин; при содействии председателя Биржевого клуба ее продали за солидные $500.

Казначей, располагая достаточными средствами, мог удовлетворять частые и настоятельные просьбы о денежной помощи. Сознавая желательность опытной помощи в деликатном выяснении, достоин ли проситель поддержки, он обратился к г-ну Роберту У. Дефоресту, президенту Общества благотворительных организаций. Тот направил к г-ну Фрэнку Персонсу, управляющему Нью-Йоркским бюро, и мисс Байингтон, заведующей Бруклинским отделением, которые оказали неоценимые услуги в обследовании множества заявлений. Обнаружилось немало страданий и нужды, а в ряде случаев и настоящей нищеты. Хотя подробный статистический отчет здесь вряд ли уместен, краткий обзор «работы по оказанию помощи» наверняка представит интерес.

Финансовая помощь была оказана примерно ста лицам и семьям; за тридцать девять уплачена квартирная плата; для сорока шести закуплена провизия; в семи случаях выдана одежда; пять человек помещены в больницы; в немалом числе случаев Комитет полностью или частично покрыл расходы на похороны, старые долги за лечение и лекарства, агентские вознаграждения и поручительства, страховые взносы, пансион и проч. Многие обратившиеся оказались лишь временно в стесненных обстоятельствах; они хотели и стремились к помощи, но не желали благотворительности. Для таких случаев применялся ваучер, подтверждающий получение «займа» без процентов с возвратом в удобное для «заемщика» время. Это, разумеется, касалось наличных; за бакалею, квартплату просто выдавали расписки.

Достигнутые результаты, по мнению многих, оправдывают отход от первоначальной идеи, что с возвратом к нормальным условиям Комитет подлежит роспуску; предложение сделать его постоянно действующим серьезно рассматривается.

Эта летопись глубоко отрадна биржевому братству, ибо показывает, что даже в разгар бедствия, когда никто не мог считать себя застрахованным от несостоятельности, порыв помочь несчастным оставался среди них столь же сильным, как всегда.


То, что Биржа закрылась 31 июля, а полностью открылась лишь 15 декабря, могло бы навести на мысль, будто вопросом открытия занялись только в декабре. В действительности его начали обсуждать почти сразу после закрытия. Уже через сутки меньшинство, изначально сомневавшееся в мудрости закрытия, присоединилось к большинству в настоятельных советах не открывать Биржу в спешке. Весь август среди брокеров, банкиров и даже некоторых правительственных чиновников нарастало беспокойство о возможности поспешных действий властей Биржи. Для тревоги этой никогда не было оснований, ибо должностные лица, исключительно осведомленные об опасностях, не собирались брать на себя громадную ответственность восстановления рынка без поддержки и одобрения всего банковского сообщества. Постепенно взволнованные опасения преждевременного открытия улеглись, когда стал ясен сверхконсервативный настрой Биржи, а вскоре появились первые признаки агитации за введение той или иной формы ограниченного рынка.

Как показали ранее, ограничения 31 июля ослаблялись одно за другим с течением времени. Сперва под эгидой Комитета Расчетной палаты организовали рынок по ценам не ниже закрытия, затем учредили комитеты для облегчения торговли котируемыми и некотируемыми облигациями и, наконец, создали рынок некотируемых акций. Все эти меры, однако, способствуя перестройке и ослаблению напряжения, не являлись открытием самой Биржи, и восстановление первичного рынка в какой-либо ограниченной форме всё более становилось предметом общественного интереса и заботы.

Как мы видели, коренной причиной закрытия Биржи была задолженность Америки Европе, и Европа неминуемо должна была потребовать немедленной уплаты, чтобы финансировать величайшую из войн. По ходившему на Уолл-стрит сравнению, предстоял нежданный набег на банк Дяди Сэма, а Фондовая биржа была окошком кассира, через которое собирались изъять деньги — посему окошко прикрыли, дабы выиграть время. Как приоткрыть это окошко так, чтобы не выдать зарубежному кредитору больше, чем нам удобно, вот задача, которая вскоре стала волновать многие изобретательные умы. Планы выполнения этого трудного подвига потоком хлынули в Комитет Пяти, и авторы их нередко просили, в случае принятия, публично приписать им заслугу успеха — проявляя тем назидательную уверенность в своих, как правило, самых химерических схемах.

Место не позволяет привести все многообразные предложения, но для сведения процитируем выдержки из некоторых. По времени первое сообщение на эту тему поступило 4 августа, когда видный банкир явился лично и изрек следующее: «Когда Биржа откроется, торги следует вести не с десяти до трех, а с десяти до часу. Все сделки — за наличный расчет с поставкой и платежом в тот же день, и никаких ночных контрактов». Он также предрёк, и вполне оправданно, что пройдет много недель до открытия. Затем наступило затишье, но к концу августа поток планов возобновился и нарастал вплоть до возобновления торгов.

31 августа письмо поступило от известной «Статистической организации для коммерсантов, банкиров и инвесторов» (Statistical Organization for Merchants, Bankers and Investors): «От имени наших клиентов, крайне заинтересованных в безопасном открытии Бирж, собираем мнения влиятельных кругов о предлагаемом на прилагаемом листке законодательстве или иных мерах». На листке значилось предлагаемое законодательство «для открытия Фондовых бирж»:

«Впредь до признания Президентом европейских условий относительно нормальными, считать преступлением покупку, продажу, передачу или принятие в залог акций или долговых обязательств сроком свыше года без сертификата о принадлежности их гражданину США и доказательств, требуемых Секретарем Казначейства, что бумаги находились в собственности граждан США с 30 июля 1914 г.».

Ответ Секретаря Биржи гласил:

«По поручению Особого комитета Пяти сообщаю, что, по его мнению, подобное законодательство на долгие годы подорвало бы кредит Соединенных Штатов во всем мире».

В сентябре один банкир предложил лозунг «Купи акцию» (Buy a share of stock), полагая, что такое движение «имело бы успех и сильно помогло бы рынку. Начать его следовало бы так, чтобы тысячи людей не сочли это лишь попыткой облагодетельствовать биржевых маклеров, но увидели средство облегчить напряжение во всех сферах бизнеса. Если движение найдет отклик и оправдает замысел, то окажется, что американский народ владеет американскими железнодорожными и промышленными акциями. Это было бы величайшим благом и для страны, и для Европы, ибо, зная о хорошем спросе в США, Европа не стала бы сбрасывать бумаги по бросовым ценам».

В октябре младший партнер крупного частного банкирского дома предложил обращаться одинаково с отечественными и зарубежными держателями, продажи вести как обычно, при открытии публиковать только цены продаж, без заявок и предложений, ограничение на старте — покупка акций с оплатой 10% наличными и остальным сертификатами депозита, обращающимися лишь между банками. Комитет мог бы постепенно снимать ограничения по отдельным бумагам. Банки должны обязаться не отзывать текущих ссуд и быть умеренными в марже.

Сразу за этим пришло письмо за подписью «Друг народа» (A Friend of the People): «Пусть Биржу откроют исключительно для продажи американских бумаг, принадлежащих иностранцам. Хотят сбрасывать — мы купим по своей цене. Через шесть-восемь дней продаж из Европы Биржу можно открыть для всех. К тому времени рынок пойдет вверх и будет безопасен». Автор проявил оригинальность, предлагая пригласить иностранца продавать немедленно, вместо того чтобы вытеснять его с рынка законодательно, подобно многим советчикам. Однако он, видимо, не замечал трудности удержать американских держателей в задумчивом спокойствии, пока иностранцы сбрасывают свои активы.

В начале ноября филадельфийский банкир прислал длинное и запутанное письмо, из которого приведем занятный отрывок:

«Нельзя ли выработать план между Биржами, инвестиционными банкирами и Федеральными резервными банками, по которому бумаги оценивались бы по их внутренней и рыночной стоимости в ценах, достижимых в ближайшие два-три года. Кредиторам гарантировали бы от убытков при падении ниже оговоренной точки, скажем, в течение 1917 г., если до того ссуда не погашена без потерь. Застрахованные так ссуды должны быть выданы под бумаги, находившиеся в залоге до известной даты (вероятно, до открытия Биржи, если не до 30 июля), с взиманием страховой премии чуть выше необходимой. Избыток можно потом пропорционально вернуть держателям полисов. Страхование необязательно, если заёмщик не пожелает, но банки во многих случаях могли бы принудить к нему или потребовать погашения ссуды».

Примерно тогда же множество писем и предложений вращалось вокруг идеи открыть рынок только для бумаг, мало представленных в Европе. Как предыдущий корреспондент воображал, что американских держателей можно заставить бездействовать при продажах иностранцев, так и эти полагали возможным удержать одних инвесторов, пока на свободном рынке падают цены других бумаг.

Другой корреспондент, мысленно перенесшийся во времена опционов покупателя и продавца с тридцати- и шестидесятидневными контрактами, предложил открыть Биржу с правилом: «Все сделки — «покупатель 60», иные заявки недействительны». Это отодвинуло бы день расчета по ожидаемой ликвидации на два месяца, а к тому времени, полагал он, трудностей с исполнением не будет. К несчастью, в момент написания гарантировать такой счастливый исход было нечем. Схожая мысль в иной форме предлагала продавать акции и облигации на условиях 10-процентной оплаты: продавец ста акций «Union Pacific» по 112 получает чек на $1 120 и контракт, по которому покупатель обязуется принять еще 10% через шесть месяцев, 10% через девять месяцев и т. д. по прежней цене. План, казалось, завещал грядущим поколениям ничего не подозревающих брокеров вереницу неисполненных контрактов. Автор особенно хлопотал, чтобы в случае принятия плана его имя передали потомству вместе с контрактами.

Весьма распространенная идея, фигурировавшая почти во всех обращениях и одобрявшаяся даже некоторыми банкирами, состояла в том, чтобы предварительным условием открытия стало соглашение банков не отзывать ссуды, выданные до 31 июля, в течение определенного срока. Комитет тщательно обсуждал и изучал эту мысль, она представляла большие практические трудности, но окончательно от неё отказались лишь когда выяснилось, что возобновление торгов возможно и без этого.

Советы, получаемые Комитетом Пяти насчет открытия, делились на два разряда: обильный поток предложений, добровольно присылаемых письменно или устно, и мнения авторитетных банкиров и финансистов, запрашиваемые самим Комитетом. К последним относился член одного из крупнейших частных банкирских домов Нью-Йорка, чьи суждения и советы были неоценимы. Этот джентльмен, наделенный ясным прозрением и полным пониманием ситуации, великодушно стремившийся помочь Комитету, с самого начала указывал, что открытие Биржи зависит от благоприятного перелома торгового баланса. Когда задолженность США Европе удастся покрыть нашим экспортом, опасность восстановления рынка станет ничтожной, и проницательный советчик предсказывал, что желанный поворот вексельных курсов гораздо ближе, чем принято думать. Самым ценным его наставлением, более всего укрепившим мужество и решимость Комитета, были слова: «Вам будут давать всевозможные советы всевозможные люди, но помните, что в конечном счете ответственность ляжет на вас. Поэтому выслушивайте всех внимательно, но действуйте по собственному независимому разумению». Этот мудрый курс был успешно выдержан, и перемена тренда вексельных курсов наступила, как он и предрекал, гораздо раньше ожидаемого.

Многие другие видные лица, к которым обращались за содействием, выказывали величайшую готовность помочь чем могут. Был случай, когда усердное желание разработать детальнейший план открытия привнесло луч юмора в эти серьезные и тревожные обсуждения. Некий частный банкир изложил свою схему приблизительно так: «Прежде открытия Биржи вы должны знать, в каком объеме Европа собирается сбросить наши бумаги, а узнать это можно, лишь послав некоторых членов Комитета за границу. Делегации следует отправиться сперва в Лондон и пробыть там достаточно долго, чтобы близко сойтись с ведущими финансовыми кругами. Этого можно достичь, поддерживая светское общение, обедая и вращаясь в их обществе, пока не удастся получить откровенное заявление о вероятном объеме американских бумаг к продаже».

По мере изложения на лицах членов Комитета стали заметны признаки мучительных переживаний. Биржа закрыта уже три месяца, а им сообщают, что потребуется ещё примерно полгода до желанного дня возобновления. Банкир, на минуту задумавшись, продолжил: «Затем Франция. Там держат много американских бумаг, и, поскольку при их системе действия отдельных инвесторов во многом направляются финансовыми учреждениями, выяснить вероятные продажи французов будет вполне осуществимо, когда вы сблизитесь с этими учреждениями». Перед мысленным взором деморализованного Комитета замаячили ещё полгода отсрочки. Готовы были вырваться горестные слова протеста, но наставник вновь нарушил ледяное молчание: «Теперь, как подумаю, Швейцария. Швейцарцы народ бережливый и наверняка вложили немало средств в наши бумаги. Невзирая на нейтралитет, Швейцария ощутит экономические тиски войны, и её гражданам придется ликвидировать многие иностранные вложения. Посему вам стоило бы распространить изыскания из Франции на Швейцарию».

Тут наступила развязка: щемящее чувство, повергшее почтительно внимавший Комитет в уныние, рассеялось, и веселость так овладела собравшимися, что трудно было сохранять должную важность. Соблазн осведомиться, предполагает ли задуманное кругосветное путешествие розыски какой-нибудь американской железнодорожной облигации в священных пределах Тибета или бросок к Южному полюсу для осмотра покинутого багажа почившего исследователя, был подавлен, и достойный банкир, чьё воображение унеслось в такие дали, удалился, не ведая о вызванных им разнородных чувствах. В свете фактического открытия всего шесть недель спустя это собеседование становится курьезом, достойным сохранения.

Наряду с другими выдающимися людьми, согласившимися совещаться с Комитетом, прибыли сэр Джордж Пэйш (George Paish) и Бэзил Блэкетт (Basil G. Blackett). Эти джентльмены приехали из Англии для переговоров с нашим правительством и банкирами по поводу чрезвычайной ситуации с вексельными курсами, созданной войной. Перед Комитетом Пяти они, естественно, сосредоточились на открытии рынка. Сэр Джордж Пэйш, оптимист по натуре, рисовал весьма радужные перспективы, так что кое-кто в Комитете поначалу опасался, не продиктован ли его диагноз (миссия его состояла в получении долгов) более надеждами, чем убеждениями. Он отбыл в Вашингтон, где провел немало времени в переговорах с властями, и на обратном пути, 23 ноября, вновь предстал перед Комитетом, заявив, что Биржу можно открывать немедленно.

В свете дальнейшего ясно, что взгляды сэра Джорджа Пэйша были весьма близки к истине и отнюдь не чрезмерно оптимистичны. Быстрота, с какой выправка вексельных курсов разрешила проблему американского рынка, полностью гармонировала с его предсказаниями и делала честь его суждению. Его спутник, Бэзил Блэкетт, был немногословным молодым человеком, редко встревавшим в беседу, но, когда его просили высказаться, неизменно обнаруживал полную осведомленность в фактах и здравость суждений. Комитет, безусловно, в долгу перед этими джентльменами за уделенное время. Отрадно также отметить, что и руководство Лондонской фондовой биржи выказало подобное дружелюбие. Весь кризисный период между Лондонской и Нью-Йоркской биржами шла переписка, проникнутая духом взаимопомощи.

Хотя планы открытия Биржи обсуждались с ранней поры, до конца октября ничего определенного не сложилось, и Комитет Пяти пребывал в неведении относительно срока приостановки. Встретит ли Уолл-стрит Новый год по-прежнему связанным и с кляпом во рту — 1 ноября оставалось открытым вопросом. Однако по мере течения времени условия начали стремительно меняться. 10 ноября сделали два знаменательных шага. Смайзерс, председатель Комитета по некотируемым акциям, явился и сообщил, что его Комитет намерен рекомендовать собственный роспуск. За ним последовал Маккормик, председатель Правления Ассоциации рынка «У Обочины», настаивая, что настало время формального открытия «У Обочины». На следующий день Комитет по некотируемым акциям представил проект циркуляра о своем роспуске, и Комитет Пяти принял постановление:

«Особый комитет Пяти, полагая, что рынок некотируемых акций достиг состояния, не требующего надзора, настоящим одобряет роспуск Комитета по некотируемым акциям.

Постановление № 23 от 24 сентября 1914 г. отменяется».

Излишне говорить, что это действие, как и его утверждение Комитетом Пяти, было предварительно представлено и одобрено банками Расчетной палаты. Некотируемые акции составляли группу бумаг, практически отсутствовавших за границей, и держать их под строгим контролем поначалу заставляла опасность психологического эффекта резкого падения на паническую ситуацию. Когда выяснилось, что такого падения опасаться нечего, надзирающий комитет с облегчением сложил с себя трудную обязанность и открыл свободный рынок. Решили также одновременно снять ограничения на свободную котировку и публикацию цен по некотируемым сделкам.

Как естественное следствие, 12 ноября Ассоциация «У Обочины» выпустила уведомление:

«Членам Ассоциации Нью-Йоркского рынка «У Обочины».

Настоящим уведомляем, что улучшение общей финансовой обстановки устранило нужду в ограничениях торговли некотируемыми акциями, и Нью-Йоркский рынок «У Обочины» официально возобновит работу в понедельник 16 ноября 1914 г. в 10 ч. утра.

Сие действие председателя Ассоциации одобрено и утверждено Комитетом Пяти Нью-Йоркской фондовой биржи.

Маккормик, председатель».

13 ноября Комитет Пяти постановил:

«Неограниченная торговля котируемыми муниципальными и штатными облигациями для внутреннего счета отныне разрешается, однако все сделки с будущей поставкой по-прежнему подлежат утверждению Подкомитетом Трех по облигациям при Расчетной палате Биржи».

16 ноября Фрэнк Томас (Frank W. Thomas), вице-президент Чикагской фондовой биржи и председатель ее Торгового комитета, посетил Комитет Пяти и сообщил о намерении властей их биржи собраться в среду для обсуждения открытия в понедельник 23 ноября. Он запросил мнение Нью-Йоркской биржи насчет бумаг, котируемых на обеих. Комитет просил не разрешать в Чикаго сделок по таким бумагам ниже минимальных цен, установленных в Нью-Йорке.

Так, одно за другим, множились свидетельства внезапного перелома финансовой конъюнктуры и движения к возобновлению дел, в основе коего лежал громадный рост экспорта и вызванное им благоприятное движение заграничных вексельных курсов.

Ободренный этими событиями, Комитет Пяти деятельно принялся за рассмотрение многочисленных планов дальнейшего ослабления узды. Давно уже члены Биржи — чистые облигационные брокеры оказывали давление в пользу переноса облигационной торговли из Расчетной палаты в зал Биржи. Они полагали, что это создаст более широкий рынок и что надзор Комитета Трех равно осуществим и там. Ввиду быстрого улучшения обстановки и того, что для некотируемых облигаций неограниченный рынок уже возник с роспуском Комитета Семи, сочли момент подходящим для этого шага. Тотчас начали подготовку к восстановлению ограниченного облигационного рынка в зале, дабы обеспечить частичное открытие дверей Биржи, которое стало бы клином для окончательного возобновления.

К несчастью, планы Комитета не были достаточно ограждены от огласки. Из-за непредвиденной утечки весть о намерениях распространилась и повлекла неловкие последствия. Первым явился частный банкир — тот самый, что в начале августа предрекал долгую приостановку — протестовать против расширения облигационных сделок. Он предвидел ужасные последствия опрометчивости и утверждал, что европейские держатели облигаций только и ждут шанса наводнить рынок. Комитет не слишком встревожился его предостережениями и продолжал свои приготовления, как поступило новое предупреждение. Некий член биржевой фирмы, дружески связанный с некоторыми вашингтонскими властями, видимо, счел долгом проследить, чтобы Биржа не навлекла неудовольствия высших сфер. Узнав о замыслах Комитета, он передал, что благоразумно было бы известить одного правительственного чиновника о планах до их осуществления. Полагая, что предупреждение основано на особой информации, Комитет немедленно уполномочил этого господина сообщить его другу в правительстве о плане. Была среда, 18 ноября, Комитет намеревался открыть облигационный рынок в зале в следующий понедельник. В четверг благонамеренный, но несколько заблуждавшийся посредник доложил, что связался с Вашингтоном и его друг выразил желание увидеться с кем-либо из Комитета до дальнейших шагов.

Известие это поразило планы Комитета подобно торпеде. Всё было готово к понедельнику, а газеты, тоже пронюхавшие о намерениях, уже объявили публике, что ограниченный облигационный рынок заработает в тот день. При столь малом времени оставалось лишь отсрочить, и в прессу немедленно дали следующее заявление:

«Особый комитет Пяти заявляет, что, хотя план, обрисованный газетами насчет дальнейшего расширения нынешнего порядка облигационных сделок, в основном совпадает с рассматривавшимся Комитетом, масштаб затрагиваемых интересов вызвал непредвиденные трудности, требующие дальнейшего изучения. По принятии решения о нем будет официально объявлено заблаговременно».

Правительственному чиновнику немедля направили письмо с извещением о готовности Комитета посетить его в удобное время, и на следующий день, в субботу, он весьма любезно телеграфировал, что предложение встречи исходило вовсе не от него, а возникло из-за недоразумения с посредником (звонившим по телефону), который, видимо, решил, что встречи ищет сама Биржа. Так буря в стакане воды разразилась из-за чрезмерного усердия постороннего, пытавшегося вести Комитет в безопасные воды, но посадившего его на рукотворную мель.

Выяснив подлинное положение, в субботу выпустили следующее уведомление:

«Особый комитет Пяти объявляет, что, завершив разработку плана облигационных сделок в зале Биржи с определенными ограничениями, он представит его, согласно Уставу, Руководящему комитету на очередном заседании 24-го числа. В случае принятия план вступит в силу в ближайшее время».

Некоторые газеты, безапелляционно объявившие, что новый порядок по облигациям начнется в понедельник 23-го, сильно негодовали на отсрочку без представления уважительной причины. Комитет же, полагая нежелательным разглашать подробности неловкого недоразумения с должностным лицом, не желавшим упоминания своего имени в деле, к коему он не был причастен, причину скрыл. Это немедленно навлекло на Комитет потоки репортерского гнева, коих он доселе счастливо избегал. Одно издание дружелюбно заметило, что инцидент лишь подчеркивает давно очевидный факт: Комитет с самого начала был и остается совершенно некомпетентным для порученного дела.

Пока на преданные головы Комитета сыпался град эпитетов, работа продолжалась, и, получив надлежащие полномочия от Руководящего комитета, 24 ноября выпустили постановление:

«Часть постановления № 21, относящаяся к сделкам с котируемыми облигациями через Расчетную палату, отменяется с закрытия дел в пятницу 27 ноября 1914 г. Начиная с субботы 28 ноября 1914 г. сделки с облигациями, котируемыми на Бирже, разрешаются в зале Биржи с десяти до трех часов ежедневно, кроме субботы, когда торги прекращаются в двенадцать часов пополудни. Совершаемые сделки находятся под надзором и регулированием Комитета, совершаются только за «наличные» или «обычным порядком» и не ниже минимальных цен, периодически устанавливаемых Комитетом. Сделки по ценам, отличным от разрешенных Комитетом, либо в обход его правил воспрещаются. Все правила Биржи о поставке и неисполнении контрактов, подпадающих под данную резолюцию, вступают в силу с субботы 28 ноября 1914 г., однако закрытие контрактов «по правилу» подчиняется вышеуказанным положениям».

Итак, в субботу 28 ноября двери Фондовой биржи вновь распахнулись, и в зале под бдительным оком Комитета Трех заработал ограниченный рынок котируемых облигаций. Сперва колебались, передавать ли котировки по тикеру обычным порядком, но к дню открытия решили сообщать их как обычно. Требование сделок только за «наличные» или «обычным порядком» и последующее предписание покупателям облигаций извещать Комитет, если поставка не произведена к 2.15 дня после покупки, имели целью затруднить внезапную ликвидацию иностранных бумаг.

Восстановление облигационного рынка в зале увенчалось полным успехом, и примерно тогда же общее возрождение доверия выразилось в повышении цен сперва на стихийном рынке, а затем и в самой Расчетной палате. Воодушевленный этими признаками, Комитет Пяти немедленно составил план следующего шага. Был выработан список акций, не носящих международного характера, его представили Комитету Банковской расчетной палаты и с его согласия решили допустить эти бумаги в зал Биржи для торговли по ценам не ниже определенного минимума.

На заседании Руководящего комитета 7 декабря приняли резолюцию: «Комитет Пяти настоящим уполномочивается разрешить сделки в зале Биржи с такими акциями, какие он укажет, с ограничениями по его предписанию. Комитет Пяти уполномочивается вводить в действие контракты ссуды бумаг, когда сочтет нужным, и резолюция от 31 июля 1914 г. в этом отношении изменяется».

Установили список минимальных цен, в среднем на два-три пункта ниже закрытия 31 июля, и 11 декабря Комитет издал постановление с условиями частичного возобновления торговли акциями на Бирже. Приводим его полностью:

«Особый комитет Пяти постановляет: Постановление № 13 отменяется в части акций, допускаемых к сделкам на Бирже решением Комитета Пяти. Отмена вступает в силу с закрытия дел в пятницу 11 декабря 1914 г.

Начиная с субботы 12 декабря 1914 г., сделки с определенными акциями, котируемыми на Бирже, разрешаются в зале Биржи с десяти до трех часов ежедневно, кроме субботы, когда торги прекращаются в двенадцать часов пополудни.

Сделки с акциями, указанными Комитетом и находящимися под его надзором и регулированием, совершаются только за «наличные» или «обычным порядком» и не ниже минимальных цен, периодически устанавливаемых Комитетом. Сделки по ценам ниже разрешенных либо в обход правил воспрещаются.

Список акций, допускаемых к сделкам на Бирже, прилагается. Минимальные цены будут объявлены 11 декабря 1914 г.

Все акции, котировавшиеся 30 июля по 15% или $15 за штуку и ниже, могут обращаться без ограничений по цене, но включены в список для сведения с пометкой «Свободно» в графе цены. Все акции, допускаемые к сделкам, клиринг коих на 30 июля проводился через Биржевую расчетную палату, будут клирироваться тем же порядком с открытия торгов 12 декабря 1914 г.

Все акции, допускаемые к сделкам, обращавшиеся 30 июля вне клиринга Палаты, будут обращаться тем же порядком с открытия торгов 12 декабря 1914 г. По акциям, допущенным к сделкам на Бирже, прекращается посредничество Комитета Расчетной палаты. По акциям, не допущенным, посредничество продолжается впредь до особого уведомления.

Все правила Биржи о поставке и неисполнении контрактов, подпадающих под сии постановления, вступают в силу с 12 декабря 1914 г., однако закрытие контрактов «по правилу» подчиняется вышеуказанным положениям.

Ссуды под залог акций

Рынок ссуд под залог акций открывается в десять часов утра 12 декабря 1914 г. только для акций, допущенных к сделкам на Бирже. С этого срока вступают в силу все правила Биржи о займе и ссуде таких акций, с изъятием насчет закрытия контрактов «по правилу».

Вышеуказанное относится и к ссудам акций, заключенным до и после 30 июля 1914 г. Ссуды акций, допущенных к сделкам на Бирже, клирируются как до 30 июля.

Ссуды под залог акций, не допущенных к сделкам, сохраняют силу впредь до особого уведомления, если стороны не договорятся об ином».

В понедельник 14 декабря, в первый деловой день после допуска ограниченного списка акций в зал Биржи, Комитету доложили, что объём сделок с акциями, ещё не допущенными на зал, в Расчетной палате настолько вырос, что серьёзно затрудняет её работу. Поскольку активность проходила на растущем рынке и признаки крепнущего доверия множились, Комитет в тот же день постановил перенести все акции в зал со следующего утра и немедленно уведомил об этом. Неожиданное появление этого сообщения на ленте тикера было встречено в зале одобрительными возгласами, и 15 декабря долгожданное полное открытие рынка стало реальностью.

Этим актом Комитет Пяти прекратил собственные полномочия. Чрезвычайная власть была вручена ему на время закрытия Биржи, с открытием которой, она естественно возвращалась в законные русла. Посему 15 декабря Комитет представил Руководящему комитету следующий отчет:

«Особый комитет Пяти имеет честь доложить, что, поскольку кризис, существовавший на 31 июля 1914 г., миновал и финансовые дела в стране вернулись к практически нормальному состоянию, необходимость в продолжении Комитета отпала, и он просит о сложении полномочий. Прежде того он желает выразить признательность за доверие Руководящего комитета, а также благодарность членам Биржи за уважение к его постановлениям, пусть даже во многих случаях сопряженное с большими жертвами.

Постановили: Отчет Особого комитета Пяти принять, Комитет распустить».

Так, подобно внезапной перемене сна, Комитет Пяти, ещё недавно почти отчаявшийся назначить дату открытия, увидел Биржу открытой, а себя — достоянием прошлого. Внезапность ухода была, впрочем, смягчена следующим обстоятельством. Как сказано выше, открытие сопровождалось сохранением произвольных минимальных цен, ниже коих продавать бумаги запрещалось. Считалось, что при критическом и неопределенном ходе войны сохраняется возможность известий, способных возобновить кризис на рынке. Пока такая возможность длилась, минимальные цены служили автоматическим тормозом против внезапной паники, избавляя от необходимости вторичного закрытия Биржи. Для регулирования этих минимумов и их приспособления к нормальному спросу и предложению требовалось назначить комитет, и первоначальная Пятерка была оставлена с этой единственной регулирующей функцией. Поскольку облигации были ограничены сходным образом, Комитет Трех также задержался на сцене для той же цели. Оба комитета исполняли эту необычную обязанность до 1 апреля 1915 г., когда явное улучшение условий позволило отказаться от последнего остатка искусственных ограничений.

Поучительно, как иллюстрация работы иных умов, что, хотя Комитет Пяти в роли регулятора минимальных цен публично заявил, что ни при каких обстоятельствах не собирается удерживать или поддерживать цены, а лишь намерен сохранить предохранитель от непредвиденных потрясений доверия, многие лица слали настоятельные письма с требованиями установить по тем или иным бумагам минимум, делающий продажу невозможной. Разубедить некоторых корреспондентов в том, что по интересующим их бумагам нельзя допускать снижения, было совершенно тщетно.

Тому, кто размышляет над этим необычайным опытом, столь внезапно завершившимся, некоторые его черты представляются заслуживающими особого внимания всех членов Биржи. Прежде всего, впечатляюще показано, каких, казалось бы, безнадежных задач можно достичь сотрудничеством. Скажи кто на Уолл-стрит до июля 1914 г., что биржевой рынок можно продержать закрытым четыре с половиной месяца подряд, его бы подняли на смех, и однако эта мнимая невозможность была осуществлена совместными и решительными действиями финансового сообщества. С другой стороны, в противовес этому ценному уроку, никогда не следует упускать из виду, что чрезвычайные меры военного времени 1914 г. могут стать опасностью для будущего при неверном истолковании. Существует возможность (даже вероятность), что при возникновении рядовых кризисов в грядущие времена лица, попавшие в финансовое затруднение, окажут колоссальное давление на власти Биржи, требуя возобновить драконовские приемы знаменитого тридцать первого июля. Остается искренне надеяться, что у Руководящего комитета всегда достанет твердости противостоять этому давлению. Великая мировая война, грянувшая без предупреждения, была редким, эпохальным событием, оправдывавшим неслыханные действия, прибегать к ним по меньшим поводам было бы совершенно гибельно.

Комитет Пяти, кажется, явился на свет под счастливой звездой. Поразительно, что пять человек, столь внезапно призванных в такой чрезвычайной обстановке, работали в полном согласии столь долгое время. Единодушие их нарушилось лишь однажды. В один из первых дней напористый и агрессивный член, споря с коллегой, сказал: «Не забывайте, вы лишь один из членов Комитета». Тот с невозмутимой решимостью ответил: «А вы не забывайте, что вы не остальные четверо». Стычка эта немало позабавила прочих членов и явилась единственным случаем, когда возникло что-то похожее на серьезное разногласие.

Помимо согласия, им очень посчастливилось столь долго выпускать постановления и ни разу не отозвать ни одного. При сложности обстановки тут, вероятно, помогал не только рассудок, но и удача. Критики, разумеется, угощали их изрядной долей мудрости (задним числом). Им говорили, что можно было открыть Биржу и раньше, коль скоро открытие прошло успешно, а в передовице одного видного издания страх перед зарубежной ликвидацией назвали «наваждением», лишенным оправдания. Критики эти безмолвствовали, покуда исход был неясен, и Комитет, следовательно, не извлек большой пользы из их ученых сентенций.

Можно с уверенностью утверждать, что разумная находчивость Фондовой биржи вкупе с блестящей патриотической работой нью-йоркских банков и прессы отвела бедствие, возможный масштаб коего трудно измерить. Успех этот да послужит предметом гордости и примером для грядущих поколений биржевиков, коим предстоит решать задачи великого финансового рынка, когда, говоря словами Тиндаля, «вы и я, подобно полосам утреннего облака, растаем в бесконечной лазури былого».

Перевод статьи THE NEW YORK STOCK EXCHANGE IN THE CRISIS OF 1914

Тэги: США, Экономика, ФРС

09.04.2026